Его ошибка в том...

Его ошибка в том, что он умел любить. Безвозвратно, вот так вот, влюбляясь навсегда. Он готов был убить любого, кто мог причинить вред ему самому, защищаясь расемоном, не подпуская его к себе, но он не мог причинить и малейшего вреда этому мальчишке. Этому жалкому, вечно ноющему мальчишке. Рюноске был безнадёжно влюблён. Влюблён в эту живую улыбку, что играла на устах парня, заражая, заставляя улыбаться тоже. Влюблён в эту напущенную серьёзность и нахмуренные брови. Влюблён в этот мягкий мех, что когда-то с лёгкостью окрашивал в ярко багровые пятна крови, заставляя огромного зверя реветь и набрасываться с новой силой. Он ненавидел себя, презирал за эту слабость. Считал себя жалким, никчёмным, раз позволил этим греховным для него, чувствам поселиться в голове, затмевая разум. Хотелось кричать, громко, срывая голос до хрипа и боли в горле. Кричать, отпуская или убивая эти чувства. Они разъедали Акутагаву. Пожирали изнутри, заставляя разлагаться на кусочки и гнить. Он ненавидел тигра, всё продолжая безумно любить. Ненавидел за то, что позволил себе появиться в жизни мафиози, давая в себя влюбиться. Многие говорили, что любовь — светлое чувство, позволяющее видеть мир в новых красках, чувствуя себя живым. Эти слова были отчасти правдой, ведь он и правда начал видеть мир в других красках. Чёрно-белых. Жизнь потускнела. «Ощущать себя живым, как никогда» получалось с помощью боли, разъедающей внутренности. Ясное и чёткое понятие того, что его раздирает изнутри, давало понять, что он всё еще жив и может чувствовать. Понимание того, что он безудержно любит, не имея возможности прикоснуться, поцеловать, получить ответную ласку и нежный шёпот на ухо, говорящий слова любви, заставляло гнить душой. Было противно и страшно от подобного желания, но ещё страшнее становилось тогда, когда приходило осознание того, что он хочет сам довериться кому-то, прильнув всем телом к объятиям, отдавая душу и тело. Желание чувствовать себя нужным, принадлежащим кому-то, возникло внезапно. Подкралось врасплох, пока он пытался уснуть на холодной и огромной постели. Она больше всего напоминала о его одиночестве, крича своим видом, что тут слишком много места для одного. Осознание своей безысходности убивало, но заставляло смириться с этим желанием. Рюноске хотел любить, он рвался к этому. Стремился из последних сил, готовясь сделать всё, чтобы ему позволили. Он был готов отдать душу, сердце, тело, всё над чем имел власть, беря взамен улыбку и ощущения, что он кому-то нужен. Готов был подчиниться, полностью довериться и отдаться, слепо веря любым словам, что ему говорили бы, прощая всё на свете, выполняя любую прихоть. Но это самопожертвование было и даром никому не нужно. Его ошибка была в том, что он не умел отпускать, от слова «совсем». Готовый в любой момент вырвать крылья с корнем, до самого конца, не позволяя остаться и ростку, боясь, что они вырастут снова, позволяя их владельцу улететь из клетки Акутагавы. Рюноске мог сделать всё, чтобы привязать к себе возлюбленного, отдавая всего себя, свою свободу и волю, забирая во плату искренность и живой блеск в глазах, что отныне мог видеть лишь он, не позволяя другим прикасаться и смотреть на его сокровище. Рю готов пойти на всё, даже посадить на цепь в подвал, вырывая крылья и себе, садясь рядом, навещая каждый час своей жизни, заставляя говорить с ним и улыбаться, скрашивая серые дни ласковым ощущением счастья. Но Ацуши был другим. Его крылья были столь прекрасны, что обломать их — равносильно греху, за который Рюноске будет гореть в аду в отдельном котле. Погасить жизнь в этих глазах… Об этом даже думать было страшно. Посадить на цепь и привязать к себе было просто невозможно. Ведь, распахнув свои широкие и гордые крылья, Накаджима бы просто выпорхнул из сотканной Акутагавой клетки, разрывая и перегрызая цепи зубами, борясь за свою свободу. От мысли, что тигр — зверь гордый и вольный, а подчинить его не получится никакими способами, хотелось умереть и взвыть от безвыходности этой ситуации. Акутагава был человеком, что готов отдать всё и делать всё возможное, чтобы получить призрачное счастье, но он не понимал, что всё гораздо проще. Что весь мир куда проще, чем кажется, а подобные драмы решаются гораздо легче, чем он думал. Всего-то и нужно было подойти честно признаться. Акутагава ненавидел слёзы, считая, что это верх слабости. Хотя сам часто плакал в подушку, впиваясь в неё ногтями, задыхаясь, утопая в своей гордости, нежелании признать собственную слабость. Но смотря на слёзы Ацуши, что катились по его щекам, пока тот стоял на мосту улыбаясь, сердце Рюноске сжалось, предчувствуя беду. Он возвращался с задания, медленно проходясь по городу, когда увидел знакомую фигуру, что стояла на мосту, подняв голову к небу, искренне улыбаясь. Подойдя ближе, Акутагава увидел слёзы, что катились по его щекам. Что-то было не так. Это были не слёзы радости, не слёзы от потери или грусти. Это был… Крик души. Сквозь слёзы он будто пытался выплеснуть всё, что он скрывал внутри. Рюноске долго наблюдал за этой картиной, не желая вмешиваться, но как только Накаджима сорвался с места, ловко перепрыгивая через парапет моста, летя прямо в воду, Аку в шоке распахнул глаза, моментально бросаясь к парню. Не раздумывая прыгая в воду, Акутагава думал лишь об одном. "Как, столь жизнерадостный парень, мог пойти на подобное?" Ухватившись за руку Ацуши, Рюноске потянул его на поверхность, будто вытаскивая из этой пучины отчаяния. Им требуется ещё две недели, чтобы окончательно понять чувства, испытываемые к друг другу. Они оба были влюблены, казалось бы, безответно, считая, что эти чувства не взаимны. После долгого разговора и затянутого признания, они всё ещё были не уверены, но почти счастливы. Когда их губы медленно соприкоснулись под светом луны, раздражающее «почти», стёрлось в пух и прах, развеиваясь по ветру холодных вечеров Йокогамы. Когда Ацуши тихо прошептал на ухо Рю:  — Обними меня… Он понял, что любовь — это и правда светлое чувство. Хотелось кричать, громко, срывая голос до хрипа и боли в горле. Но на этот раз от счастья, оповещая всех о том, что он наконец-то счастлив. И улыбаться. Улыбаться, разделяя улыбку на двоих.