Что снится зеркалам

***

Что снится зеркалам? Что снится зеркалам, когда в них не отражаются люди? Может быть, в них отражаются сны? Все сны когда-либо заглядывавших в зеркало людей… Неспешной чередой проходят чужие сны в таинственной зеркальной глубине, словно под сомкнутыми веками спящего. Иногда кажется, что все сливается в один сплошной нечитаемый узор, иногда – видны мельчайшие детали. Например, капелька, медленно-медленно сползающая по обнаженному плечу… Словно нет ничего важнее, чем следить, как преломляется лунный свет в этой дрожащей сфере, как покрывается мурашками бледная кожа вокруг нее, как безудержно меняется мир и сбивается дыхание у того, кто просто смотрит. Спящие зеркала не считают ушедших часов. Они даже не считают ушедших лет. Они просто видят сны. Сон первый. 2.05.1999 — Где я? — В больнице Святого Мунго, сэр. Ага. Можно было бы и догадаться! Белые стены. Белые шторы. Казенная белая мебель. Миленько, в общем. Букет цветов на прикроватной тумбочке (яркие разноцветные тюльпаны) вносит ощутимый диссонанс в благостную предсмертную атмосферу крошечной больничной палаты. Совсем крошечной: кровать, тумбочка, окно. Стул. — Кто вы? Человек на стуле ощутимо вздрагивает. — Вы меня не помните? Я – Невилл. Невилл Лонгботтом, сэр. — Не помню. — Это хорошо. Странный ответ. Человек на кровати закрывает глаза. Несколько минут лежит неподвижно. Потом, не поднимая век, спрашивает: — Какой сегодня день? — Второе мая, сэр. Девяносто девятый год. Человек на кровати молча шевелит губами, как будто что-то подсчитывая. — Мне казалось, я умер. Ровно год назад. — Вы не умерли, сэр. — Вижу. Почему? — Наверное, потому, что я убил Нагайну. — Глупость. Ее невозможно убить. — Оказывается, возможно. Если очень захотеть. Значит, вы помните Нагайну, сэр? — Помню. А Поттер убил Лорда? — Убил. Значит, вы помните Поттера, сэр? — Конечно, помню! Что за глупости! — А меня, сэр? — А вас – нет. Но подозреваю, что вы – один из моих идиотов-учеников. — В точку, сэр. Посетитель расслабленно откидывается на стуле, даже слегка потягивается, как будто пытается привести в порядок тело, уставшее от долгого сидения. Цепкий взгляд человека на кровати мгновенно подмечает это движение. И фиксирует. — Давно здесь сидите? — Почти… сутки, сэр. — Тогда идите домой, Лонгботтом. Не вижу никакой необходимости для вас находиться здесь и дальше. И вызовите мне лечащего врача. Посетитель встает. Высокий, даже просто длинный. Угловатый. Впрочем, плечи достаточно широкие, чтобы смотреться эффектно под помятой черной мантией. И взгляд. Умный и внимательный. Как у щенка дога. Причем здесь щенки дога, Северус Снейп совершенно точно не мог бы сказать. У двери (разумеется, белой) Невилл оборачивается. — Рад, что вы выжили, профессор. Саркастическая улыбка: — Как сказал один великий маггл: «Не дождетесь!» Сон второй. 2.05.2000 — Здравствуйте, профессор! — Здравствуйте, мистер Лонгботтом. — Вы вспомнили меня, сэр? Невилл готов врезать себе самому между глаз, чувствуя, как на лицо неудержимо наползает идиотская счастливая улыбка. Точно кто-то сделал ему роскошный подарок на Рождество. Или на день рождения. — Разумеется, вспомнил. Столько взорванных котлов! Невилл продолжает блаженно улыбаться. Снейп вздергивает бровь. — Не вижу поводов для веселья, мистер Лонгботтом. — Прекрасный прием, сэр. Прием, кстати, действительно, впечатляющий. Как и всё, что в годы после победы над Темным Лордом призвано подчеркнуть мощь победителей и уверенность в завтрашнем дне. Министерство похоже на расфуфыренную шлюху. (Не то чтобы Невилл был большим знатоком шлюх, но почему-то первая ассоциация именно такова.) От люстр богемского хрусталя, хрустальных же бокалов, бриллиантов на обнаженных женских плечах начинает кружиться голова и хочется сбежать, куда глаза глядят. Впрочем, глаза глядят на Снейпа. В своей всегдашней черной мантии и застегнутом под горло черном сюртуке он выглядит странно и чуть-чуть нелепо, несмотря на переливающийся на груди орден Мерлина второй степени. Точно такой же украшает новую серебристую мантию самого Невилла. Он бы тоже хотел прийти на прием в честь второй годовщины Победы в черном (с некоторых пор черный – его любимый цвет), если бы не бабуля. Она буквально стукнула кулаком по столу и произнесла прочувствованную речь о том, «чтО есть честь и достоинство единственного наследника славного магического рода Лонгботтомов». Ну и наплевать! Серый не идет Невиллу, это явно не его цвет, но Снейп не отводит глаз, смотрит и ухмыляется уголком рта. — Прекрасный, говорите? Вам виднее. Тем более скоро танцы... Помнится, вы очень недурно вальсировали на балу в честь Турнира Трех Волшебников. С мисс Уизли, кажется? Невилл давится глотком шампанского и едва не разбивает бокал. Запомнил? Запомнил, как Невилл танцевал с Джинни Уизли (ныне миссис Поттер)? Ах ты ж, слизеринский змей! — Вы тоже, помнится, неплохо смотрелись, сэр. С профессором МакГонагалл. — Настоящий джентльмен должен уметь все: станцевать с дамой, сварить противоядие. Выжить. Невилл, не сдержавшись, хихикает. Темный Лорд сильно просчитался, натравив свою ручную змеюшку на хогвартского зельевара. Разумеется, Снейп принял меры. Флакончик с противоядием всегда лежал в одном из многочисленных потайных карманов его мантии. Впрочем, сила Нагайны заключалась не только в яде или в ударе смертоносных клыков. Она заключалась в магии. Вот магия волдемортовской твари и добила бы профессора Снейпа рано или поздно. Если бы не меч Гриффиндора. И не рука, что держала этот меч. Видимо, профессор думает о том же. — Спасибо вам, мистер Лонгботтом. За Нагайну. — Не за что, сэр, совершенно не за что! Всевозможные ядовитые твари – моя вечная слабость! – легкомысленно машет рукой Невилл. Третий бокал шампанского приводит его в совершенно радужное настроение. — Вы довольно суровы к тем, кто является вашей слабостью. Невилл снова вздрагивает. Он как-то подзабыл об этой слизеринской манере бить исподтишка. На сей раз хрустальный бокал все-таки падает на мраморный пол и разлетается в дребезги. Снейп с нечитаемым выражением лица ликвидирует безобразие всего одним взмахом волшебной палочки. — Хорошо, что это не котел. Невилл снова чувствует себя нелепым толстым подростком, в который раз бездарно запоровшим бесценные ингредиенты на уроке Зельеварения под злобным взглядом профессора Снейпа. Звучит музыка. Кружатся пары. Красивый, уверенный в себе Гарри Поттер танцует с красивой, уверенной в себе Джинни Уизли. То есть с Джинни Поттер. (Свадьбу сыграли с месяц назад.) Красивая, уверенная в себе Гермиона Грейнджер улыбается в объятиях красивого, уверенного в себе Рона Уизли. Даже вечный растяпа Рон стал красивым и уверенным в себе после победы. И ему весьма к лицу парадная форма курсантов Школы авроров. И только Невилл по-прежнему взрывает котлы и разбивает бокалы, если рядом, на расстоянии вытянутой руки, оказывается профессор Северус Снейп. Это безнадежно! Снейп смотрит задумчиво. Привычно скрещивает руки на груди. — Не хотите потанцевать, мистер Лонгботтом? Невилл чуть было не брякает: — С вами, сэр? – но вовремя дергает себя за язык и издает только какое-то невнятное мычание. — Вон мисс Лавгуд подпирает стенку недалеко от нас. При слове «нас» Невилла бросает в жар. И похоже (вот позорище!), что Снейп это отлично видит. — Я… уже давно не танцую, сэр. Растерял все навыки. — Тогда пойдемте на балкон. Кажется, я скоро оглохну в этом шуме. Невилл не верит своим ушам. Такое впечатление, что лично он уже оглох, и его посещают слуховые галлюцинации. — Вы хотите выйти на балкон… со мной? Вопрос звучит ужасно по-детски, но не спросить нет никаких сил. Снейп с минуту молчит, видимо, размышляя, как реагировать на подобный идиотизм. Потом все-таки отвечает – неожиданно мягко: — Как-то так получилось, что вы – единственный человек, который меня здесь не раздражает. Когда Невилл, почти касаясь рукой края стремительно летящей профессорской мантии, выходит на огромный министерский балкон, в небо взвиваются первые залпы магического фейерверка. Почему-то Невилла это совсем не удивляет. Сон третий. 2.05.2001 Горы. Куда ни посмотри — повсюду горы. И рыжие черепичные крыши. И цветущие деревья, белой пеной прибоя взбегающие по склонам. Невилл вдыхает полной грудью, расправляет плечи, словно сбрасывая с себя неподъемный груз. Какое счастье, что он сегодня не в Лондоне и даже не в Англии! А то бы точно не удержался. При всей своей нелюбви к шумным праздникам и торжествам, Невилл никак не находит в себе силы пропустить очередную годовщину празднования победы над Волдемортом. Вот и нынче обязательно бы поперся, стоял в углу и ждал. Непонятно чего. А так… Чехия… Замок в горах. Конференция молодых ученых. «Для вас, мистер Лонгботтом, это прекрасная возможность заявить о себе научному магическому сообществу, — назидательно сказал вздыхающему Невиллу профессор МакГархенн, преподаватель нетрадиционной травологии, впечатлившись исследованием студента-второкурсника об использовании вытяжки из корня бразильской манзиниллы при лечении магического бесплодия. – Заодно и опыт докладов наработаете». Невилл вздыхает. Не судьба. Давно пора смириться, Лонгботтом. Тем более что вид с балкона открывается просто отличный. — Наслаждаетесь красотами? – знакомый чуть хрипловатый голос откуда-то справа. Невилл едва не вываливается с балкона. Почему бы и нет? Тоже выход. — Что вы тут делаете? Получается немного грубо, и профессор Снейп на соседнем балконе иронически приподнимает бровь. — Пригласили в качестве эксперта. А вы? — А у меня доклад. Что там он недавно рассуждал про несудьбу? Снейп сидит в плетеном кресле, вытянув свои длинные худые ноги, без мантии и сюртука, расслабленный и домашний. И верхняя пуговица белой рубашки расстегнута, открывая уродливую линию шрама и трогательную ямочку у самого основания шеи. Ну… Или совершенно сошедшему с ума Невиллу она кажется невероятно трогательной. Потому что хочется потрогать. Губами. Невилл сглатывает, молясь про себя, чтобы Снейп не заметил. Только, как говорится, «не с нашим везением». — Что с вами, мистер Лонгботтом? Приболели? Приболел, профессор. Уже лет пять как. Неизлечимо. Не смотрите на меня, профессор! — Похоже, у вас температура. Вы обращались к врачу? Невилл мотает головой. Дар связной речи кажется утраченным навсегда. Да что же это такое?! Снейп выбирается из кресла, подходит к каменному парапету, разделяющему их балконы: всего-то несколько гранитных балясин и узкие серые перила. Оказывается, Невилл и сам не заметил, как почти впечатался телом в эти самые перила. Снейп протягивает руку. Кладет прохладную узкую ладонь на воспаленный горячечный лоб. Отойдите немедленно, профессор! Я сейчас умру… Не уходите, Мерлина ради! Постойте со мной. Пусть хоть чуть-чуть! Мгновение. Пару мгновений. Вечность. — Ничего не чувствую. Хвала Мерлину и всем его присным! Кажется, можно позволить себе выдохнуть. Как выяснилось, рано. — Нет, так не пойдет! Снейп садится на перила, перекидывает через них ноги, блеснув подошвами немодных кожаных туфель и выпирающей косточкой на незагорелой лодыжке, и оказывается рядом с Невиллом. Совсем-совсем вплотную. Мерлин мой! — А если так? Сухие горячие губы прижимаются к лбу Невилла в каком-то почти мимолетном, невесомом касании. Кажется, у маггловских наемных убийц есть такой милый обычай: контрольный выстрел в голову. В лоб. Всё. Всё. Всё, профессор. Доигрались. Потому что иначе как провокацией этот ваш поцелуй не назовешь. Потому что я больше не ваш студент. И не обязан играть по вашим правилам. — Вы доигрались, — очень спокойно говорит Невилл. — Правда? Если бы не сердце профессора, бухающее так, что слышно, наверное, даже в Праге или, скажем, в Дрездене, Невилл, возможно, и поверил бы в снейповскую невозмутимость. Но он слышит. И чувствует. И он никуда не собирается сбегать. Что бы там ни задумал слизеринский змей. Не сейчас. И делает всего один малюсенький шаг вперед, чтобы совершенно уничтожить разделяющее их расстояние. А губы… Губы сами находят рот профессора Снейпа, заставляя того замолчать, сминая, подчиняя и требуя. Он все время ждет: вот сейчас его с презрением оттолкнут, скажут: «Вы сошли с ума, Лонгботтом», — и без толку будет лепетать, что с ума сошел не он один. Но его не отталкивают. Совсем наоборот: губы приоткрываются навстречу. Язык проскальзывает внутрь. Сильные руки прижимают к груди, как самую вожделенную на свете добычу. И Невилл рычит, бросаясь с головой в этот чертов омут, из которого уже не выплыть. Да и не надо. — Я сейчас взорвусь, профессор, точно мой котел! Собственный голос с трудом поддается опознанию. Снейп хмыкает, прикусывает мочку невилловского уха. Горячо выдыхает: — Не только твой. Давай в номер. Каким чудом от этих слов котел все-таки не взрывается, совершенно непонятно. Видимо, у Снейпа нервы покрепче и куда более богатый жизненный опыт, потому что он еще исхитряется бросить Заглушающие. Почему-то Невилла не покидает предчувствие, что Заглушающие будут кстати. Сон четвертый. 2.05.2002 — Почему ты сбежал?!! — Здесь не время и не место выяснять отношения, мистер Лонгботтом. Невилл оглядывается, как будто впервые видит место, где ему удалось, наконец, догнать свою добычу. Белый мрамор гробницы Дамблдора мерцает на солнце, словно какой-нибудь Тадж-Махал. Только что закончилась торжественная часть, и все разошлись кто куда. («А преступника тянет на место преступления, — усмехается про себя Невилл. — Лонгботтом, ты перечитал маггловских детективов!») Снейп на фоне белого мрамора какой-то неуместно-черный. Ломкий. Одинокий. — Почему ты сбежал? — Я не сбежал. — Конечно! Три дня и три ночи, Северус! А потом тебя и след простыл. Не хватало только денег на тумбочке и записки на подушке. — Не утрируй. Невилл опускается на землю. Прямо так, в парадной мантии, на влажную после вчерашней грозы землю. Плевать! У него просто нет сил. — Я писал тебе каждый день! Я загонял несчастных сов! Я караулил тебя в Лютном переулке, где ты покупаешь ингредиенты для своих проклятых зелий! Я, Мордред вас задери, профессор Снейп, чуть не завалил две сессии подряд! — Это ваши личные проблемы, мистер Лонгботтом. — Ты отлично помнишь, что меня зовут Невилл. У тебя так хорошо получалось выдыхать мне это в рот: «Невилл!». Стонать мне это в ухо, когда ты кончал. Кричать в потолок, когда я входил в тебя. Шептать в волосы, когда ты брал меня. Ты помнишь, как меня зовут, Северус. Длинные пальцы с обкусанными под корень ногтями мертвой хваткой вцепляются в изгиб белоснежной мраморной завитушки. — Так было надо. Невилл утыкается лицом в колени. — Письма возвращались нераспечатанными. По прежнему адресу ты больше не проживал. В Лютном никто не мог сказать, когда ты заходил последний раз. Шелестящие шаги по траве. Совсем близко. Рядом. — Я был во Франции. Преподавал. — Бедные французы! Шармбатон? — Так точно. Бедные. У меня был не лучший период. — Тогда зачем ты сбежал? Опускается рядом на влажную землю, задумчиво грызет травинку. Невилл смотрит жадно, наверстывая упущенное за год: седины в черных волосах стало больше. Морщины – глубже. Глаза как-то… потухли, что ли? — Может, решил: так будет лучше для тебя? — Для меня?! Вот эта пытка длинною в год — твое проявление заботы обо мне?! — А разве нет? Ты молодой, красивый, умный, талантливый… — Северус! Остановись. — Зачем тебе такая головная боль? Нет, ну, вот, что же это такое! — Северус, скажи мне: как можно быть таким охрененно умным – и в то же время таким болваном? Когда смотришь на Снейпа в упор, видно, какие у него потрясающие глаза: темно-карие, глубокие, точно лесной омут, на дне которого затаилось чудовище. И ресницы. Острые стрелы ресниц, будто в каком-нибудь дешевом маггловском романе, ложащиеся тенью на лицо, когда он прикрывает глаза. Ну ведь совершенно невозможно не прижаться губами! Особенно, когда ты закрываешь глаза, Северус... Хорошо, что кое-кто в совершенстве владеет не только Заглушающими, но и чарами Отвлечения внимания. Потому что место, по правде сказать, и в самом деле не слишком подходящее. Но что же делать, если хочется всего – и сразу: быстро, грубо, сведя к минимуму предварительные ласки. Магия искрит, как перетершийся электрический провод, вот-вот произойдет короткое замыкание – и все взлетит на воздух! Это потом, совсем потом, можно будет поискать в огромном здании Хогвартса какую-нибудь Выручай-комнату. И придумать себе кровать и гору подушек. И, может быть, даже бассейн. И вина. Обязательно того шампанского, которое мы пили с тобой в Министерстве во время празднования второй годовщины Победы. Все – потом. А сейчас… «Северус!» …— Ну и как, ты все-таки сдал свои несчастные «хвосты»? Или тебя отчислили? — Не дождетесь! Сон пятый. 2.05.2005 — Ну, что скажешь? — Скажу, что это какой-то кошмарный сон: Невилл Лонгботтом преподает в Хогвартсе. — Попрошу! Профессор Травологии Невилл Лонгботтом. Это такое специальное праздничное счастье: просыпаться вдвоем на смятых с ночи простынях, перебрасываться шутками, щекотать губами чувствительную мочку уха. (Кто бы мог подумать, что у сурового профессора Снейпа такие чувствительные уши!) — Тебе, между прочим, директор МакГонагалл тоже была бы рада. Поговаривают, что профессор Слагхорн уходит на пенсию. — Мне? Снова учить всяких бездарей? Невилл от души впивается зубами в костлявое плечо и слышит абсолютно несерьезное фырканье. Затем — чопорное: — Разумеется, я не имел в виду присутствующих. — То-то же! Пойдем сегодня на празднование? — Ну его! Лучше устроим себе выходной и просто побездельничаем… За последние годы Северус ощутимо оттаял. Научился смеяться (пусть и очень редко). Бездельничать. Слушать музыку. В том числе, блюз. Невилл обожает блюзы. За настоящий блюз он готов продать с потрохами свою потенциально-бессмертную душу. Он может часами валяться перед маггловской стереосистемой, которая с некоторых пор прочно обосновалась в Тупике Прядильщика, и слушать блюзы. «Перекресток» Роберта Джонсона вводит его в транс. Блюз на гитаре. Блюз на саксофоне. Блюз-вокал. Ритм-н-блюз. Они с Северусом даже смотались на маггловском самолете в Новый Орлеан, чтобы послушать блюзы в их естественной среде. (На берегу Мексиканского залива. Под шелест пальмовых крон. На фоне заката. Все, как в туристических буклетах. И даже дурацкий гостиничный номер с продавленной кроватью и огромным вентилятором под потолком.) Северус — неожиданно неузнаваемый, с волосами, забранными в низкий хвост, в футболке с изображением саксофона и надписью «Нью-Орлеан», в светло-голубых джинсах. Северусу надо почаще носить джинсы, а не эти ужасные старомодные мантии: у него потрясающая задница. Впрочем, с точки зрения Невилла, у Северуса потрясающее всё. Даже нос. Вернее, особенно – нос. Если бы Невилл был поэтом, а не ученым-ботаником, он бы сложил поэму в честь снейповского носа и положил ее на музыку. Вышел бы обалденный блюз. Невилл сам не замечает, как тянется губами к лицу Северуса, целует трепещущие от сдерживаемого (с трудом) негодования крылья носа, самый кончик, который, кажется, скоро начнет дергаться, будто у оскорбленного добермана, спускается вниз, к поджатым губам… Это ведь все не всерьез, правда, Северус? Хорошо, что ты не умер тогда, в Визжащей хижине! Хорошо, что Поттер убил Волдеморта. Надо будет послать Гарри открытку. Кажется, он произносит это вслух, потому что Снейп смеется. — Ага! «От Сева и Нева – с любовью и благодарностью!» Героя хватит преждевременный инфаркт. По-моему, он до сих пор не смирился с тем, что я выжил. Невилл перемещает губы ниже: на выступ острого кадыка, к жутковатым рубцам шрамов. Есть у него такой своеобразный фетиш – снейповские шрамы. Готов целовать вечно. И каждый раз сердце заходится от счастья, что это – только шрамы. Что все страшное – теперь позади. — Он не может простить тебе измены памяти его матери, — объясняет Невилл выпирающему изгибу ключицы. Снейп весь такой: из углов, выступов и впадин. Об него можно уколоться. Кто-то очень хорошо сказал: «У него не телосложение, а сплошное теловычитание». Теловычитание — это про Снейпа. — У меня ничего не было с Лили, — любовь к матери Поттера – явно не та тема, которую Северус готов обсуждать в постели. Впрочем, он и вне постели не готов ее обсуждать. И не надо. Невиллу и так все предельно ясно. Есть любовь-мечта. А есть просто… любовь. С любовью-мечтой хорошо идти на смерть. Но жить стоит с просто-любовью. Чего уж непонятного. Дурак все-таки Поттер! — Мне кажется… — поцелуи спускаются все ниже, мимоходом задевая соски, лаская ребра, — он бы простил тебе любовь к другой женщине. Но вот меня… С Гарри они в последнее время почти совсем не общаются. С тех пор, как Невилл официально перебрался жить к Снейпу в Тупик Прядильщика вместе с двумя чемоданами, грудой книг и очередной жабой, гордо носящей наследственное имя Тревор. — Ты жалеешь? – осторожно, словно ступая на тонкий лед. У Северуса это пунктик: загубленная жизнь Лонгботтома. — Дурак, — беззлобно ворчит Невилл, вылизывая пупок. – Старый… — тьфу ты! — то есть немолодой дурак! Без Поттера я уж точно как-нибудь проживу! — А без Луны?.. — Северус, ну сколько ж можно! Замуж выходит твоя Луна! Замуж! За Драко Малфоя. — Что?! – Северус аж подпрыгивает на кровати. Невилл усмехается, укладывает его обратно, гладит обеими ладонями бока, бедра, коленки. На мгновение приникает поцелуем к впадинке чуть ниже подвздошной кости. Иногда ему кажется, что две этих впадинки на теле Снейпа специально созданы для его поцелуев. — А что? Они учились вместе. На колдомедиков. Однажды во время дежурства Луна десять часов вытаскивала с того света ребенка. И вытащила. Одна. Все остальные врачи были на срочном вызове: взрыв артефакта в отделе Тайн. — Помню… — бурчит Северус. Очень, между прочим, трудно бурчать, когда короткие поцелуи переместились к внутренней стороне бедра. — Ну вот… И Малфой, что называется, проникся. В июне свадьба. Так что, если я хотя бы одним глазом посмотрю на его драгоценную Луну, Малфой меня заавадит и со спокойной совестью сядет в Азкабан. — Если ты не прекратишь трепаться, я сам тебя зааважу! – то, что должно звучать, как злобный рык, выходит почему-то едва ли не умоляюще. И Невилл сдается. Будет еще время для разговоров. Майские дни – они длинные. Сон шестой. 2.05.2013 — Невилл, мы опоздаем! Начинается! Северус по утрам похож на дракона – такой же доброжелательный. — У нас еще уйма времени! Целый час. — Ну да! А еще одеваться, завтракать и повторять речь. — Северус! На хрена тебе повторять речь? Ты знаешь ее наизусть. Северус врывается в ванную, где Невилл маггловским бритвенным станком аккуратно ликвидирует утреннюю щетину. Невилл не любит бреющих заклинаний. Почему-то от них у него вечно сохнет кожа. А еще остаются непробритые участки. Нет уж! Поэтому он старается не реагировать на разъяренного Снейпа у себя за спиной: снимает последние клочки пены, плещет в лицо холодной водой, принимает из рук Северуса полотенце. Прижимает полотенце к лицу, осторожно промакивает воду. Спрашивает: — В чем дело? Ты никогда так не нервничал. Северус обнимает его сзади за плечи, притягивает к себе. — Я никогда не говорил чертовых речей на Дне памяти, будучи директором Хогвартса! Бывший Пожиратель – директор Хога! Сдохнуть можно! Невилл двумя руками берет его правую ладонь, нежно целует. Затем – левую. — Все будет хорошо. Конечно, будет! Это же Северус! МакГонагалл чуть ли не на коленях ползала, уговаривая его на директорство. А перед этим он целых пять лет был ее заместителем. (У Минервы в последнее время здоровье становилось все хуже и хуже. Сказывались последствия войны. Да и годы.) Так что Невилл тоже внес свою скромную лепту в то, чтобы Снейп занял кресло директора Хогвартса. Иногда ему кажется, что решающим аргументом стала возможность наконец соединить директорскую спальню с комнатами профессора травологии тайным магическим проходом. (Невилл хмыкает, вспомнив, как в детстве они спорили: что именно может сделать директор, используя магию Хога. Теперь он точно знает: директор может все.) А то семь лет соблюдения конспирации способны довести до ручки кого угодно. Разумеется, для близких людей их отношения со Снейпом давным-давно не тайна. Но это еще не повод, чтобы шокировать подрастающее поколение, ведь правда? А тут – прямой доступ. Хоу! Так что с некоторых пор профессор Лонгботтом был абсолютно счастлив. И Северус тоже был счастлив. Невилл изо всех сил прижимается к груди человека, которого любит. Притискивает руками к самому сердцу худые снейповские запястья. Говорит тихо-тихо, так, чтобы услышал только тот, кто очень хочет услышать: — Я тебя люблю. — Загадка… — вздыхает Снейп. – За что ты меня любишь? Ты, чью школьную жизнь я превратил в настоящий кошмар? — Северус… Это долгая история… Мы опоздаем. — Ты сам сказал: у нас еще уйма времени. Расскажи. Мне нужно. Невилл закрывает глаза. Как-то так получилось, что за все годы, прожитые вместе, они ни разу не касались причин, по которым Невилл однажды оказался в палате Святого Мунго, где уже год лежал в коме Северус Снейп. — Хорошо. Я расскажу. Ты помнишь, каким я попал в Хог? Толстый нелепый мальчик с дурацкой жабой по имени Тревор. Родители сошли с ума. Подержать их за руки можно. Сказать им можно, что угодно. Поплакать при них можно. Но они не услышат. Бабушка делала, что могла, но иногда у нее не хватало сил. Я думал, что в Хогвартсе моя судьба изменится самым волшебным образом. Но дверь в кабинете зельеварения распахнулась, и вошел ты. Я как-то сразу понял, что чудеса кончились. И был, конечно, прав. У меня даже боггарт выглядел, точно профессор Снейп, знаешь? — Знаю. Люпин поделился в учительской. Я, честно говоря, гордился. — Жуткая сволочь! – Невилл трется затылком о лицо Снейпа и получает в ответ поцелуй в шею. — Не отвлекайся! Дальше. — А дальше, если помнишь, я победил своего боггарта, нацепив на него бабушкины тряпки. У бедняги сделался такой испуганно-нелепый вид! И я впервые подумал: а ведь профессор Снейп – тоже человек. Ведь ему, как всем, бывает страшно, одиноко, тоскливо. Когда он простужается, у него течет из носа. При отравлении – крутит живот. Северус тихонько смеется: — Достаточно. Я понял… Но это ведь еще не любовь. И ты по-прежнему продолжал взрывать котлы. — Конечно, — Невилл пожимает плечами. – Но теперь уже я взрывал их совершенно по другой причине: не из страха, а из невнимательности. Я наблюдал. — Неужели за мной? — Еще как! Ты даже не представляешь, сколько интересного может услышать нелепый мальчик, на которого никто не обращает внимания. Я слушал обрывки ваших разговоров с Дамблдором. С Малфоем. С Поттером. И делал выводы. — Исследователь! Только вот предмет для исследований выбрал… так себе, — Снейп улыбается. — Нормальный предмет! – Невилл снова закрывает глаза. – Очень даже… привлекательный. Я стал твоей тенью. Откуда что бралось? Преследуя тебя, я был сильным и гибким, как хищник, настигающий добычу. Я думал, это чтобы понять… А однажды… — он вздыхает. – Однажды… Это было самое начало шестого курса. Жаркий-жаркий сентябрь. Мерлин его знает, как я пережил то лето! Мне мучительно не хватало чего-то очень важного. Как будто из воздуха выкачали весь кислород. И только войдя в Большой зал и увидев за столом тебя, я смог наконец вдохнуть. Но сентябрь… Тот сентябрь действительно выдался жарким. Не знаю, как насчет подземелий, но в башне Гриффиндора спать стало практически невозможно. Да еще эти сны… Знаешь, которые снятся по ночам мальчишкам в шестнадцать лет? Рука Северуса скользит вниз, по обнаженной груди, по шелку пижамных штанов. Невилл невольно вздрагивает и прикусывает губу. Но руку Снейпа убирает. Ему надо закончить мысль. А северусовские приставания ужасно сбивают с мысли. Даже теперь, спустя столько лет. — Вот, приблизительно это и снилось. Только я никогда не видел лица мужчины. — А это был мужчина? — Сам знаешь… И я украл у Поттера мантию-невидимку… — Криминальные задатки, профессор Лонгботтом? – при звуках такого голоса все сирены мира давно бы сдохли от зависти. — И пошел вниз, в подземелья. Разумеется, потому, что там было прохладнее… — Ну конечно! — И там я встретил тебя. — В подземельях? Меня? Как странно! Невилл не реагирует на подколы. — Ты шел, держась за стенку, и выглядел… довольно жутко. Кажется, про такое принято говорить «краше в гроб кладут». Я подумал, что Лорд сегодня был не в духе. — И про Лорда знал? — И про Лорда. И про Орден. — Бонд, — ухмыляется Северус. – Джеймс Бонд. Шутка непонятна Невиллу. Наверное, опять какие-то киношные цитаты. Северус — большой поклонник старого маггловского кино. — Только ты шел почему-то не вниз, к себе, а наверх. Прочь из замка. А я шел следом. К Черному озеру. — Я помню, — вдруг перебивает Снейп. – Помню этот день. Ты прав, было паршиво. — Я почему-то подумал, что ты хочешь покончить с собой. Утопиться. Знаешь, такие глупые романтические бредни… Наверное, кинулся бы тебя спасать, если бы ты вдруг не начал раздеваться. Даже такому тупице, как я, стало ясно: никто не станет заботиться об одежде «дойдя до роковой черты». Вот тут все и произошло. Это был такой специальный «стриптиз для одного»: медленный, некрасивый, неловкий. Сначала ты непослушными пальцами расстегнул мантию, точно волшебных палочек никогда не существовало в природе. Потом – еще дольше – пуговицы сюртука. Потом – рубашка. На рубашке меня и накрыло. Это было самое порочное зрелище на свете: твоя спина, подрагивающая от боли, вся в синяках, кровоподтеках и ссадинах. Я чуть не кончил. Потом ты сел на прибрежный валун, наклонился, чтобы развязать ботинки. Снял их. Затем – носки. Потом пришел черед брюк. По правде сказать, от того, чтобы сорваться, меня удерживал только страх выдать себя. Брюки, трусы. Совершенно обыкновенные черные плавки, Северус. Никаких тебе старорежимных кальсон. Поеживаясь и оступаясь на каждом шагу, чертыхаясь сквозь зубы, ты пошел к воде. К этому моменту я не мог уже даже дышать. Хорошо, что у берега оказалось довольно глубоко, и ты все-таки нырнул. А я… выжил, как видишь… Невилл наклоняет голову и трется щекой об изгиб обнаженной жилистой руки, по-прежнему обнимающей его за плечи. — А потом ты вышел из воды: мокрый и некрасивый – и все началось сначала: жар, трепет, возбуждение… Такая особая пытка: только для меня. И в свете луны я, наконец, увидел отчетливо и ясно, как с кончиков твоих мокрых волос срывается капля воды – и медленно-медленно скользит по плечу, по покрытой мурашками обнаженной коже, и мир стремительно рухнул вокруг меня, чтобы уже никогда не стать прежним. Кажется, каким-то чудом мне удалось проглотить крик… — Не удалось… — шепчет прямо в ухо Северус. – Не слишком. Я услышал. И узнал. Вот только потом довольно быстро стало не до того. Невилл мучительно краснеет. Как будто снова на миг превращается в неуклюжего мальчика-подростка, которого застукали за безобразным подглядыванием. — Т-с-с… — шепот Северуса растекается по жилам, словно огненная лава. Отвлекает от всяких глупых сожалений, наполняет тело солнцем. – Открой глаза, — требует Снейп. И Невилл покорно открывает глаза. В зеркале отражаются два лица: его собственное и человека, стоящего за его спиной. Зеркало чуть-чуть запотело, и видно не очень четко, как на старинных маггловских портретах сквозь патину времени. Невилл серьезен, Снейп улыбается, и черная прядь его волос щекочет обнаженное невилловское плечо. — Ну, а дальше? — А дальше… Ты умер. Мне сказал об этом Уизли, когда Гарри убил Лорда. И я помчался туда. Нашел тебя — без сознания, но живого. Видимо, последние силы ты угробил, чтобы остановить кровь. Я аппарировал тебя в Святого Мунго, где ты и пролежал в магической коме целый год. Приходил каждое воскресенье (чаще не получалось), держал за руку, как дурак. Кажется, плакал… Остальное ты знаешь. — Спасибо, — очень серьезно говорит Снейп. — Мерлин мой, за что? – изумляется Невилл. – За то, что вытащил из Хижины? — И за это тоже… Но… Знаешь… Наверное, больше за то, какой ты есть. За твои дурацкие цветы – по всему дому. За музыку, которая звучит везде, где ты находишься больше нескольких часов. За то, что не отказался от меня. За то, что научил видеть мир по-другому. — По-другому — это как? – не может удержаться от вопроса Невилл. — По-другому… — говорит Снейп, протягивая руку и проводя пальцами по запотевшему стеклу. На стекле остаются четыре почти одинаковых дорожки с прозрачными капельками по краям… — Знаешь, например, о чем я сейчас думаю?.. — О чем? — Я думаю: что снится зеркалам, когда в них не отражаются люди?

* * *

Триста шестьдесят четыре дня в году директор Хогвартса ведет самую обыденную жизнь. Он рано уходит на работу, поздно возвращается домой. Почти не берет выходных и крайне редко ездит в отпуск. Он читает лекции по травологии, посещает Министерство, ругается с проверяющими и пишет отчеты. У него в кармане по-прежнему сидит жаба со странным именем Тревор. Дома, в небольшом уютном коттеджике на одной из улочек Хогсмида, его ждет жена с лунным именем и двое очаровательных близнецов. А еще — собака немагического происхождения и несколько вполне себе помоечных котов, откормленных Луной до неприличного состояния. Триста шестьдесят четыре дня в году директор Хогвартса Невилл Лонгботтом совершенно счастлив. И лишь один-единственный день принадлежит только ему. Это второе мая, день Битвы за Хогвартс. Всем известно, что в этот день к директору Лонгботтому лучше не подходить со всякой ерундой. Он никогда не присутствует на торжествах по случаю победы, даже если они проходят в Хогвартсе. Он никогда не произносит торжественных речей над могилами павших героев. И не пьет с друзьями огневиски в «Кабаньей голове». Утром, в любую погоду, он идет пешком к Черному озеру и долго сидит там, всегда на одном и том же камне, молча шевеля губами, точно разговаривает с кем-то невидимым. Потом, после полудня, доходит до гробницы великого Альбуса Дамблдора, неподалеку от которой выстроились в несколько рядов могилы тех, кто пал в битве за Хогвартс и не был похоронен родственниками на фамильных участках. Никто не знает, кого именно приходит проведать профессор Лонгботтом. Он никогда не приносит сюда цветов. Просто стоит и молчит. И даже не шевелит губами. Потом он идет в Хогвартс, закрывается в своем кабинете и уже не выходит оттуда до следующего утра. И уж совсем никто не знает о существовании крошечной комнатки за одной из панелей директорского кабинета, где стоит, скрытое от посторонних глаз, занавешенное плотной пыльной тряпкой огромное старинное зеркало. Профессор Лонгботтом снимает с зеркала тряпку, садится перед ним на пол, скрестив ноги, открывает бутылку дорогого шампанского (всегда одной и той же марки), наливает его в хрустальный бокал, не торопясь чокается с зеркалом и произносит одну и ту же фразу: «За тебя, Северус!» Всю ночь Невилл вглядывается в туманную поверхность зеркала и видит сны наяву. Утром ему в ладонь вопьется острый шип сделанной по спецзаказу «напоминалки» — и он очнется, чтобы снова на целый год занавесить пыльной тряпкой зеркало, по резной раме которого вьется загадочная надпись «Еиналеж». Но эта ночь, ночь со второго на третье мая, принадлежит им: Невиллу и Северусу Снейпу, который умер в день Последней битвы от клыков Нагайны на полу Визжащей хижины. КОНЕЦ 28.04.14