звенят серёжки о моей любви

Ні ў час, калі прыляжа, Змарыўшыся ў зьмярканьне. Зьвіняць ёй завушніцы Усё пра маё каханьне.

Серьги бывали из пуговиц, бывали бисерные, дорогих Александр Христофорович не встречал, потому что их носили простые солдаты, а дарили им серьги простые девушки, дожидающиеся любимых дома. Говорили, что серьга такая приносит удачу в бою; бороться с тем суеверием было невозможно. У Бинха любимой не было, посему полагался он в бою исключительно на себя, без суеверий. Может, конечно, была бы у него серьга, на удачу заговоренная, так и не ранило бы его в тот раз, и служила бы ему рука верой и правдой, а только и без того он рад был, уже тому, что выжил. Он и не думал о том много лет, благо, в Петербурге серьгами мужчины не щеголяли. Из украшений носили ордена да булавки в галстуках, у Александра Христофоровича было того и другого по две штуки, тем и обходился, и того ему было чрезмерно много, не сильно он о красоте своей пёкся. В Диканьке по первости озадачился, на казаков насмотревшись: каждый второй сверкал кольцом в ухе, когда одним, когда и двумя сразу. На подарки от девок не похоже было, и казаки, чай, не холопы, тем-то серьгу порой заместо клейма барин вдевал, а холоп тому и рад бывал. К чему тогда цацками себя увешивать? Тесак пояснил охотно, что то не срамота и не суеверие, а система, значит, опознавательная, что значит это, будто казак в роду последний и беречь его нужно. Подивился Александр Христофорович, да и снова думать забыл, чай, вопросы в его жизни случались и поважнее чужих ушей. Про казаков потом Яков Петрович и шутил: мол, не смущайтесь, Александр Христофорович, за своего вполне сойдете, никто и не удивится. Шутил да ласкал, кудри светлые пальцами распутывая, а Александр Христофорович в зеркало на себя глядел да дивился, что на дело такое соглашается, верно, вправду черт петербургский власть над ним имел колдовскую. Шили Александра Христофоровича иглой не единожды, а все равно — или, может, именно потому — напряжен он был чрезмерно. Пришлось Якову Петровичу отвлечься, губами пройтись по челюсти, по шее, слегка колючей к вечеру, нашептать ему ласкового, отводя мысли от нехорошего предчувствия. Пряди он осторожно на другую сторону убрал, мочку уха льдом ошпарил, Александр Христофорович аж выдохнул сквозь зубы да в краешек стула впился до побеления пальцев; Яков Петрович сказал задумчиво, что нужно бы цель отметить чернилами, сейчас он возьмет только перо, подождите малость... Почти сразу ухо остро кольнуло. — Обманываете, значит, — просипел Александр Христофорович, унимая сердце стучащее: было бы чему волноваться, военный же человек, на нем чего только не резали, как только не штопали, а тут всего-то прокол в ухе, и тот уже случился. — Отвлекаю внимание, — не согласился Яков Петрович. — Разве плохо? Как всегда, было с Яковом Петровичем не поспорить. Александр Христофорович и не стал, прикрыл глаза, свыкаясь с переменами. Перестал дышать, когда уха теплеющего, ноющего слабо, коснулись пальцы. Мочку непривычно оттянуло. — Взгляните, как вам идет, — поощрил Яков Петрович. Простая была серьга и вместе с тем безошибочно ценная, попадись Александр Христофорович с такой лесным душегубам — вырвут вместе с мочкой и довольны будут. Ой, не будет Александр Христофорович сливаться с казаками, всей собой серьга золотая заявляет, что вдета лично руками Гуро. Будто и правда клеймил, подумалось странно. — На удачу, — сказал Яков Петрович одновременно с тем. — Не на войне больше, вроде бы, — отозвался Александр Христофорович. — Мы всегда на войне, Саша, — мягкий у Якова Петровича был голос, особенно когда мурчал он на ухо, губами касаясь. Заживало ухо два дня, на третий Яков Петрович, любовью занимаясь, прихватил мочку губами. Звякнул зубами о металл, потянул, вызывая ноющую боль. Запрокинул Александр Христофорович голову неосознанно, как делал обычно, когда Яков Петрович за кудри его тянули, пальцами зарываясь. Не говорил ему Яков Петрович красивых слов, не давал пустых обещаний, но одного того воспоминания хватило Александру Христофоровичу надолго. Уже расследование окончено было, уже пыль улеглась за повозкой, что следователя с писарчуком в Петербург увезла, сезон сменился, там и год. Свыкся уже Александр Христофорович с серьгой, не задевал, когда гребнем волосы прочесывал, люди деревенские взгляды не бросали, чай, не один такой Бинх был на всю Диканьку. Свыкся Александр Христофорович, да все равно порой замирал, в зеркало мутное на себя глядя. Вспоминал. Вспоминал и когда трогал, бывало, колечко в ухе, теребил неосозанно, словно себя убеждая, что коли серьга реальна, то и все, что привело к ее появлению, и весь Яков Петрович не пригрезился ему, даже если кажется, что хорош он слишком, чтобы человеком быть из плоти и крови. А еще, бывало, вспоминал, коли душная летняя ночь располагала к томлению определенного рода — поскольку можно было тогда сомкнуть веки, спустить одну руку под одеяло, а второй накрыть серьгу да потягивать ее несильно, повторяя то, как делал это Яков Петрович в тот последний раз. И поверх всего — грела Александра Христофоровича мысль одна, наивная, может быть, суеверная даже. Не верил он, что удачу серьга подаренная принести может, однако верил, что без причины Яков Петрович украшениями своими разбрасываться не стали бы. Значит, запомнит хотя бы. А то и вернется. Не ради Александра Христофоровича, так хотя бы чтоб подарок забрать, мол, передумал я, голубчик, не серчайте. А Александру Христофоровичу и того довольно будет, лишь бы свиделись опять...