Самоубийственная Тишина

Просыпайся! Это не галлюцинация. Это то, чем мы стали. Это то, из чего сделаны сны.

***

Смеркалось. Хмурое небо, затянутое непроглядными серыми тучами, обиженно выплёвывало вниз холодные дождевые капли — одна из них совершенно случайно приземлилась прямо на вздёрнутый нос тощего юноши с оттопыренными ушами. Тот удивлённо ойкнул и поспешил зайти обратно под бетонный навес над крыльцом — поближе к сутулому бородачу, товарищу по несчастью. Два обиженных судьбой человека имели неудовольствие оказаться лекторами с кафедры высшей математики. Бородатый Пётр Михалыч как-то очень лаконично вписался в преподавательский состав — любили они «молчаливо увлечённых». Казалось, никто и не заметил, что «Михалыч» появился в учительском полку — всё своё внимание студенты сосредоточили на другом экземпляре преподавателя — лопоухом, вертлявом, который в переизбытке чувств начинал молотить руками не хуже ветряной мельницы и загадочно сверкал косоватыми глазами направо и налево. Лёнька. Он же Леонид Владленович Цыбулько, он же «пидор», он же тот самый препод. Надо сказать, как-то Лёньке патологически не везло по жизни: вот сегодня впервые экзамен принимал, и вдруг — такое… — Нет, ну ты подумай, Петь! — захлёбывался словами Лёнька, наседая на старого друга. — Совсем эти первокурсники обнаглели под конец года. Вышел у меня сегодня один студент отвечать. Борис Стриженов. Я ему, как полагается, билет перед этим вручил, время на подготовку дал, даже удачи пожелал, Петька! А он… Полный ноль! Ни слова по теме, зато нарисовал на доске козлиную морду и трёхэтажным матом меня обложил! — и будто в подтверждение своего возмущения молодой преподаватель на мгновение насупился, а затем уверенно продолжил: — Я его на пересдачу отправил. Единственного, между прочим. Ибо нефиг! — и Леонид Владленович глубокомысленно воздел свой кривой указательный палец к многострадальному небу. — Извините, профессор, — неожиданно раздалось сзади, преподаватели ощутимо вздрогнули и резко обернулись. А неслышно подошедший студент тем временем заговорил, обращаясь к Лёньке: — Это была вовсе не козлиная морда, как вы сказали, а голова Бафомета. И не мат, а проклятье на библейском иврите. Вы, кстати, как себя чувствуете? Лектор, мигом растерявший всю свою уверенность, почему-то почувствовал себя очень неуютно под внимательным взглядом желтовато-карих глаз, и смог только ошарашенно проблеять в ответ: — Нор… мально. Себя чувствую. Студент прикусил губу, а затем усердно зачеркал что-то в блокноте, тихо бормоча: — Не берёт тебя «Невела», шайтан. Будем, значит, сразу «Арур» пробовать. Не мелочиться. Затем он словно вспомнил, что тот самый «шайтан» стоит рядом, натянул вежливую улыбку и поспешил распрощаться с преподавателями. — Моё почтение, Пётр Михайлович. Доброго здоровья, Леонид Владленович. Интересно, Лёньке послышалось, или в последней фразе студента действительно проскользнул явный сарказм?..

***

Этого паренька он помнил: один из немногих, кто ни разу не опаздывал, исправно посещал все лекции и неизменно занимал место на первом ряду. Вёл конспекты и буквально пожирал преподавателя глазами — не с большой любви уж точно, это пожирание было… какое-то нездоровое. Лёньке с вопиющей склонностью к беспричинной паранойе начинало уже казаться, что где-то заготавливается сложный ритуал человеческого жертвоприношения с его непосредственным участием. Студент Стриженов красивым не был. Да что там, он и симпатичным не был. Чего уж греха таить — Борька был страшненьким. Приплюснутый нос-картошка, маленькие глазки, фигура типа «недошар», широкое лицо. Лёнька — тихий-мирный гей — любил шутливо строить глазки окружающим пацанятам, а про этого даже и помыслить ни разу не мог как про объект симпатии — попросту неприятно, да и не во вкусе. Ни в чьём. Предпочтительнее было на Бориса Стриженова, коего в студенческих массах за глаза величали «Боровом», просто не смотреть. Но как тут не посмотришь, когда поутру на доске родного кабинета вновь красуется голова какого-то козла? Лёнька кинул взгляд на часы: восемь пятнадцать. И ведь не поленился ирод Борька протереть глаза пораньше, намалевал-таки своего «Бафомета»… Сам незадачливый художник сидел в наушниках на своём постоянном месте за первой партой, уткнувшись в конспекты и энергично подёргивая головой в такт играющей музыке. Завидев вошедшего лектора, он выключил песню и бодро отрапортовал: — Здрасссьте, Леонид Влад-идите-в-ад-ленович. А я к вам на консультацию. — Борис! Что ты… вы себе позволяете вообще?! — злобно прошипел, набравшись наглости, Лёнька. В три шага он оказался около стола, швырнул портфель, подскочил к сидящему студенту и выжидательно навис над ним, уперев руки в парту. — Позволяю себе лишь то, что не запрещено законом, Леонид Владленович! — учтиво процедил Борис, сузив и без того маленькие глазки. Теперь он ощутимо напоминал пухлого поросёнка. — Вы у меня из института пулей вылетите, Стриженов! — Леони-и-ид Владленович, ну зачем вам статистику портить? Декан ой как не обрадуется. К тому же, — и Борька ухмыльнулся с явным превосходством, а затем понизил голос до заговорщического полушёпота. — К тому же, я ведь могу и растрепать ваш маленький секретик… так уж вышло — Лёнечка у нас «по мальчикам». Вспомните, в какой мы стране. Да вас сразу с работы вышвырнут. Ну, что делать будем, Лёнька? — Матанализ учить, — прошипел Цыбулько злобно сквозь стиснутые зубы.

***

У Леонида было чёткое ощущение, что все полгода Борис на его лекциях сидел с закрытыми глазами, ушами, да и вообще спал. Казалось, студент не знал ничего — приходилось объяснять с нуля. А вот усваивал материал паренёк быстро, и Лёнька даже невольно проникся уважением к невероятной фотографической памяти. Голова Бафомета на доске теперь стала чем-то привычным — лектор однажды с утра даже машинально поздоровался с ней кивком головы. — Почему именно сатанизм? — как-то раз озадачил он Бориса вопросом. — Лёнька, а что ты вообще о сатанизме знаешь? — усмехнулся студент, не отвлекаясь от решения очередной задачи. — Вот тут ошибка, — профессор ткнул пальцем в тетрадь Стриженова. — Ну, знаю, что вы пентаграммы рисуете, дьяволу поклоняетесь, жертвоприношения там всякие проводите… Борька дослушал с какой-то смешинкой в глазах, а потом откинулся назад и расхохотался. — Я не сектант какой-нибудь, — отдышавшись, пояснил он, — и в дьявола не верю, вообще-то. И почитай уже про сатанизм Ла-Вея, хотя бы статейку в википедии. Мне кажется, тебе зайдёт. Но жертвоприношения — это, конечно, да… Вот каждый вечер домой прихожу — вместо ужина вызываю дьявола и принимаю ванну с кровью девственниц. — А пентаграмма? А проклятие на библейском иврите? — растерянно вопросил Лёнька. — А пентаграмма просто красивая. Ты посмотри на эту морду! Чтоб её нарисовать, полчаса убить надо, между прочим, а я за двенадцать минут научился! — гордо провозгласил Борька. — А проклятие? — упрямо настаивал на своём Леонид. — Да какое проклятие, Лёнь… Перенервничал, решил успокоиться — ну, знаешь, как люди, которые в любой непонятной ситуации начинают: «Мой дядя самых честных правил…» Понял? Иврит — он же как музыка, красивый. А когда вы с Михалычем стояли, разговаривали, я повеселиться решил. Кто ж знал, что тебя так заденет. Я тебя вообще очень уважаю — и как человека, и как преподавателя. — А шантажировать меня зачем начал? Что всем расскажешь? Борька смущённо потёр переносицу. — Я боялся, что ты со мной заниматься откажешься. А мне вылететь из универа нельзя — мать ругаться будет. Она сама без образования, а нас с братом поднять хочет, чтоб в люди выбились. — А отец? — А что отец? Батя пьёт, мать куёт. — В смысле? — В коромысле. Кузнец она у меня. Пролетело две недели, оставалось девять дней до пересдачи. Лёнька, который теперь почему-то проникся симпатией к студенту, можно сказать, «дневал и ночевал» в компании небезызвестного Бориса Аркадьевича. Поскольку выучить надо было много, в лекционной аудитории постепенно появилась пара подушек, банка хорошего растворимого кофе и дежурная пачка синего винстона — на чёрный день, так как оба курили, а время сгонять за сигаретами находилось отнюдь не всегда. Пару раз даже заказывали суши. У Лёньки где-то на подкорке головного мозга отложились воспоминания: был вечер четверга, на улице немилосердно темнело, а дождь лил как из ведра. Матанализ не хотелось ни учить, ни преподавать. Борька выключил свет в аудитории, молча выудил из недр преподавательского стола злосчастную пачку сигарет — и, распахнув окно кабинета настежь, оба уселись на широком подоконнике и закурили. Как-то неожиданно комфортно оказалось молчать в компании Стриженова — естественно, что ли. Лёнька грешил множеством подписок на тупые бабские паблики, поэтому в башку моментально полезли донельзя замыленные фразы вроде: «главное — найти человека, с которым тебе хорошо и без слов». Как только Цыбулько обнаружил неприятное свойство своего мозга подкидывать ненужные ассоциации — тут же рассердился, усилием воли выбросил всё из головы и начал просто наслаждаться размеренным стуком дождевых капель. — Лёнь, а ты какую музыку слушаешь? — прорезал тишину вопрос. — Группа U2, знаешь такую? — Ни разу не знаю. — Да ты чего?! — возмущённо вскочил Лёнька и, забывшись, опять начал воодушевлённо размахивать руками, Борьке осталось только уворачиваться. — Вот я тебе сейчас включу… Отказавшись выслушивать какие-либо возражения, лектор полез в портфель и спустя пару секунд с довольной улыбкой выудил оттуда старенький плеер. Подойдя к подоконнику, он жестом, пресекающим любое сопротивление, протянул Борису один наушник, уселся поудобнее, потянулся за очередной сигаретой, а потом включил песню. Почему-то — сразу — захотелось дать Стриженову послушать свою любимую — «This Is Where You Can Reach Me Now». Студент молчал с первых звуков песни до самого её конца, в то время как Леонид с замиранием сердца ожидал его реакции. Как только мелодия стихла, Борька задумчиво потушил недокуренную сигарету и тихо сказал, уставившись куда-то вдаль: — Под дождь заходит.

***

В пятницу Борис не пришёл. Лёнька ждал его в аудитории с самого утра, под конец обозлился, выбежал в коридор и выпустил пар на какой-то третьекурснице, что щеголяла в мини-юбке. После этого ему немного полегчало, и начала работать голова. Молодой преподаватель понёсся в деканат, раздобыл нужный телефонный номер и принялся трезвонить, с какой-то обречённостью выслушивая один за другим мерные тоскливые гудки. С третьего звонка трубку на другом конце провода взяли. — Аллё? — запыхавшимся тоном рявкнул Борис, на заднем фоне слышался детский смех. — Это Леони… кхм… Лёня. Ты где? — Мать работает, я с братом сижу. Ты извиняй, Лёнь — не приду сегодня, — хмуро заключил юноша. В следующую секунду лектору пришлось отодвинуть телефон подальше от собственного уха, потому как оттуда раздался громкий визг — очевидно, Борькиного брата. — Но как же… у нас ведь совсем мало времени… А давай я к тебе приеду? — ляпнул Лёнька, не подумав. Стриженов молчал подозрительно долго, а потом переспросил тихим голосом, в котором сквозила еле заметная надежда: — Правда — приедешь? Отступать было поздно, поэтому Цыбулько обманчиво бодрым голосом подтвердил и попросил прислать адрес смской. Уже через минуту телефон приветливо дзынькнул, возвещая о пришедшем сообщении. — Какая на хер «деревня Лешково»?! — разнёсся по пустой аудитории полный ужаса возглас, но обратной дороги уже не было.

***

Лёнька, воспитанный в семье учёных и академиков, матерными словами брезговал — искренне считал, что любое ругательство можно заменить витиеватым литературным оборотом. В сотый раз за полтора часа произнося: «Блядь», Цыбулько таки пересмотрел свои убеждения на этот счёт. Топографический кретинизм у Леонида присутствовал, но в достаточно лёгкой степени, поэтому дом Стриженовых был всё-таки благополучно им найден. Лектор нерешительно стукнул пару раз по двери, и тут же, как по команде, оттуда высунулась взъерошенная голова человека, в котором Лёнька с трудом опознал своего студента. При виде его Борька обрадовался, будто встретил старого друга, тут же схватил молодого человека за руку и втащил в дом, не давая опомниться и со страшной скоростью тараторя: — Не стой на пороге! Проходи, разувайся, вот тапочки. Борщ будешь? Сам варил! Сидя в меховых тапках на маленькой кухоньке и уплетая за обе щеки горячий суп, Лёнька разве что не урчал от удовольствия. Младший Стриженов, устроившись напротив, с гордостью сообщил, что ему целых девять лет, и потребовал называть себя исключительно «Вано́». Когда борщ на столе сменился чаем, мальчишке, видимо, надоело сидеть просто так — и он начал канючить, требуя от брата притащить гитару. Борька, поглядывая на Леонида, сначала отнекивался, потом плюнул и сходил за инструментом. Старший Стриженов любовно гладил гитару и медленно перебирал струны, выставляя давно приевшиеся аккорды в каком-то новом, неожиданно красивом антураже. Не верилось, что такие интересные сочетания Борька изобрёл сам, поэтому Леонид с любопытством поинтересовался: — Чья мелодия? В десятый раз проводя коротенькими пальцами по лакированному корпусу, студент мечтательно ответил: — Группа «Suicide Silence», моя любимая. На повторе стоит в наушниках. И нет, послушать не дам, и да, тебе не понравится, и конечно, я уверен. — «Самоубийственная Тишина»? — мигом перевёл Лёнька название музыкальной группы. — Оч-чень философское словосочетание, мне уже нравится. Включай. — Не буду, — надулся вдруг Борька. — Ну ладно, со своего мобильника в интернете найду… — невозмутимо отреагировал Цыбулько, но вскоре выяснил, что в этой местности даже телефонной связи не водилось. — Придёшь домой — и слушай на здоровье! — огрызнулся Стриженов, а на щеках его заиграл еле заметный румянец. Лёнька же упрямо гнул своё. — А я хочу сейчас послушать, вместе с тобой! — А я не хочу! — Я ему «U2» включал, а он… Спор прервал неожиданно подскочивший Вано. Он довольно протянул брату внушительную устрашающую штуку, больше напоминающую пыточный инструмент, и радостно заявил: — Я принёс наушники! Слушайте свою «Тишину»! Лёнька торжествующе улыбнулся, предвкушая знакомство с новыми постояльцами мира музыки и культуры, а Борис попытался вырулить из ситуации. — Забыл! У меня же вся музыка на плеере, а тот где-то потерялся! — уж слишком довольно выпалил он. Но Вано был непреклонен. — А я его нашёл! Правда, здорово?! — и с самодовольной ухмылкой мальчик выложил на стол злополучную железяку. — Здорово, — прошипел Борька. Леонид с недоверием водрузил на голове наушники, закрыл глаза, ожидая, когда польётся музыка… и тут же широко их распахнул. Растерянно и испуганно. «Wake up, wake u-u-up!!!» — хрипло орал чей-то голос, и лектору казалось, что от этих криков у него скоро расколется башка. Стриженов загибался от смеха, а вот Лёньке было ни капельки не весело. После прослушивания трёх композиций, немного отойдя от первобытного шока, он трясущимися руками стянул наушники и саркастически поинтересовался: — Это… что за жанр такой тяжёлометаллический? — Deathcore, Лёнечка. — Мне теперь в качестве компенсации за эту моральную травму официально положено прослушивание любимой музыки. Нет, не твоей, а моей! Так что, вот тебе, родимый, гитара — и давай нашу, «под дождик»! И-и-и… «Soldier, soldier, we signed our lives away…»

***

До матанализа в тот вечер дело не дошло. Домой Лёнька засобирался лишь тогда, когда за окном неумолимо начало темнеть, а соседская собака протяжно завыла. В путь-дорогу Стриженовы снарядили гостя домашними пирогами и литровой банкой авторского борща. Так легко было у них, так просто — Цыбулько напрочь забыл, что Борька — его студент: как будто со старым другом под гитару чай распивал. Хотя, на старого друга Стриженов почему-то тоже не тянул. Леонид за весь вечер не раз ловил себя на мысли, что слишком долго засматривается на улыбку юноши — тут же вспыхивал, отворачивался, и не замечал впопыхах направленного на себя чужого изучающего взгляда. Лёнька понял, что увяз по самые щиколотки, когда ему начало сниться, как он нежно гладит Бориса по длинным волосам.

***

— Тут ты один знак забыл… Да, вот так. Всё! К пересдаче ты готов, — улыбнулся Лёнька, захлопнув тетрадь перед носом Стриженова. — Теперь иди домой, отдыхай — и завтра к десяти не опаздывай на экзамен. — Лёнь… это… — замешкался Борис, пытаясь сформулировать мысль, а затем выпалил: — Спасибо тебе. — Да не за что, — подмигнул Цыбулько и продолжил упихивать синюю папку в свой портфель. Он теперь подмечал несущественные мелочи — как солнце играло в длинных волосах студента, преображая его и делая каким-то совершенно необыкновенным. Проще было на Бориса не смотреть — теперь уже по другой причине. Потому что раньше тот казался страшненьким, а сейчас, скорее, наоборот. — Лёнька… Лектор вздрогнул и, подняв взгляд, увидел прямо перед собой серьёзное лицо Бориса. Тот, пару раз нервно прикусив губу, шмыгнул носом. — Спасибо, — твёрдо проговорил он, потянулся вперёд и… обнял ошарашенного преподавателя. Лёнька, намертво сжатый чужими крепкими руками, даже обнять в ответ не мог, поэтому просто глубоко вдохнул. От Стриженова почему-то пахло апельсинами. Лёнька сам не понял, как уткнулся носом в чужую шею. Студент вздрогнул, медленно разжал объятья, но не отодвинулся. — Лёнь, ты чего? — растерянно шепнул Борька, а Цыбулько хихикнул, не подымая головы. — Да тишина тут какая-то… самоубийственная. Он хотел уже отойти назад, но каким-то образом взгляд его упал на губы Бориса. Тонкие, сухие, потрескавшиеся… Мысли из головы уплыли враз, и Лёнька с какой-то маниакальной жаждой прижался к чужому рту, схватив Стриженова левой рукой за загривок и не давая отстраниться. Впрочем, Борька, кажется, ещё не вышел из состояния аффекта — а потому продолжал стоять истуканом с широко распахнутыми глазами. Лёнька лизнул на пробу нижнюю губу, потом прикусил легонько, ждал, что его оттолкнут — но ресницы Бориса дрогнули, глаза медленно закрылись — и вдруг Стриженов обхватил хрупкое тельце преподавателя и ответил на поцелуй с такой страстью, что ноги того начали неумолимо подкашиваться. В следующую секунду Лёнька чуть не упал от сильного удара. Кулаком. В переносицу. На глаза ожидаемо навернулись слёзы, из носа потекли алые струйки крови, и когда Цыбулько, немного оклемавшись, поднял взгляд — Бориса в аудитории уже не было. Экзамен у Борьки принял Пётр Михайлович — Леонид в связи с переломом носа взял больничный. Он звонил потом, узнавал, волновался, но, как оказалось — зря. Стриженов сдал на отлично, правда Петька недоумевающим тоном сообщил, что студент то и дело посматривал на левую ладонь. Михалыч резонно потребовал показать, ожидая узреть шпаргалку… — …а там пентаграмма намалёвана, прикинь, Лёнь?! — и Петька заржал в трубку. Быстро распрощавшись со старым другом, Леонид швырнул телефон, откинулся на спинку дивана и обречённо выдохнул. Через неделю до Лёньки, наконец, допёрло: он, кажется, влюбился. А ещё у него в жизни, кажется, назревали большие проблемы. Он больше не сможет видеть Борьку — со следующего семестра матанализ у этой группы будет вести Петя. В индивидуальных консультациях теперь не было необходимости. А ещё Лёнька готовился искать новое место работы — после того, что он сделал, весь университет будет знать, что преподаватель-гей приставал к собственному студенту. Посыплются жалобы, придёт проверка, его ненавязчиво попросят вон. Уж лучше самому уйти — хотя бы не так позорно. От нехитрых размышлений его оторвал звонок в дверь. На пороге стоял Борька со смущённо-виноватой рожей цвета розового лосося. За спиной его вместо рюкзака висела в чёрном чехле гитара, а правой рукой Стриженов протягивал Лёньке CD-диск. — Это новый альбом U2, — затараторил Борька, не давая вставить слова, — лимитированное издание, еле урвал. Я же знаю, ты хотел. Я все песни выучил оттуда, и вообще почти все их песни. Хочешь, сыграю? Я и гитару принёс, и в общем, видимо, я тоже гей, потому что ты мне нравишься… прости меня? — закончил он как-то жалобно и чересчур вопросительно. Лёнька, не смея верить своему счастью, улыбнулся сначала одними глазами, пытаясь найти подвох…

***

Дверь квартиры оглушительно захлопнулась, отрезая двоих счастливых людей от остального мира.