Мир, который мне снится

Начинать все с начала – не сложно и не страшно. Просто, так получается: вступая в новую полосу жизни, неизбежно тащишь за собой весь багаж ушедших дней, в надежде, что он тебе поможет. Но он не помогает, только заставляет дергаться, думать «А что, если я ошибусь?», ходить бесконечно по кругу, возвращаясь туда, откуда начал, оправдывая этим свою нерешительность, несостоятельность и уязвленное раз и навсегда какой-то мелочью чувство собственного достоинства. Гокудера курит, сидя на качелях в ставшем уже привычным дворе в сгущающихся сумерках. Сквозь сетку голых ветвей виден каждый уголок знакомого места. Но Гокудера не был тут почти месяц, и теперь ему кажется, что мир вокруг видоизменился до неузнаваемости. А ведь просто опали листья. Так и все остальное, сколько не дергайся и не цепляйся – оно будет неизменно меняться, не спрашивая ни у кого разрешения. Если его сейчас кто-нибудь спросит, Гокудера честно ответит: не хочу. Не хочу эти голые ветки, не хочу эту гнетущую тишину, не хочу возвращатся в пустую квартиру. А дальше мысли потянулись бы совсем назад, куда-то к самому началу, по пути обрастая еще тысячей этих «не хочу» и «если бы». Совершенно бесполезных и ненужных. Думать об этом неприятно. Забывать – не хочется. На улице сыро и неуютно, но Гокудера просто любит вот так сидеть. Ничто не отвлекает и нет никакого соблазна вылезти, наконец, из бесконечного круговорота мыслей. Когда тебе только исполнилось пятнадцать, совершенно не хочется решать какие-то мелкие проблемы. Не хочется думать о завтрашнем дне, как о неизбежной каре за грехи, совершенные сегодня. Куда приятнее прикрыть глаза и представить себе живую и яркую картинку глобальных, масштабных событий, полных может и по-детски утрированного, но такого серьезного смысла. Когда тебе пятнадцать, менять себя совершенно не хочется – хочется менять мир. И только потом приходит понимание, что мир твоего мнения никогда не спрашивал и не спросит. Потом приходят бесцветные дни и суррогаты счастья и свободы. Потом начинаешь принимать это за правду. И так до бесконечности. У Гокудеры есть крошечный шанс вырваться из этого круга. Ради этого он сбежал, ради этого таскался годами по улицам, выплевывая иногда окурки, а иногда выбитые зубы. И чуть было эту возможность он не упустил. Потому что, по сути, она как и все остальное требует усилий. Мало сказать «я хочу». Гокудера много чего хочет. Надо делать. Слова вообще ничего не значат и не решают. Всему надо учиться. Всего надо добиваться. И очень часто – приходится выбирать. Реборн сообщает им место. Гокудера, радуясь тому, что может быть полезен, обьясняет Десятому карту. Собрав волосы в хвост, наклоняется чуть ближе, чем нужно, от чего буквы даже начинают расплываться. Десятый спорит с Реборном, что Ламбо с ними брать не стоит. Гокудера полностью согласен с Тсуной, настроение и так препаршивейшее, только тупой коровы не хватает. Хаято прикрывает глаза, откидывается на стуле и смотрит сквозь сетку ресниц на собрашихся в комнате хранителей: четыре пятнадцатилетних подростка. Если Хибари действительно придет – пять. Тсуна, Рёхей, Ямамото и он. Сколько человек на стороне противника – неизвестно. А Гокудера без кольца, что делает простое планирование довольно обычных действий практически невыносимым. На улице темно и пахнет пожухлой листвой, очень по-осеннему пахнет, пряно и остро, и в то же время – очень свежо. Белыми пятнами лежит она в свете фонарей, влажная от недавно прошедшего дождя. Гокудера вдыхает поглубже этот запах, внезапно кажущийся таким неуловимым, хотя мгновение назад чувствовался отчетливо, и поднимает голову. Там, на по-осеннему почти ледяном небе видны по-осеннему яркие звезды. Не как в конце лета – падающие горстями и сливающиеся в неясные очертания созвездий, а редкие и почти неподвижные, словно кто-то сумасшедший кидался в это небо острыми предметами, оставляя выщерблены на покрывающей его черно-синей краске. Гокудера пытается запомнить и их тоже. На всякий случай. Хибари так и не появился, но Гокудера понимает, что возможности помахать тонфа Кёя ни за что не упустит. Придет туда позже их всех и устроит кровавое месиво на месте невысокого оливкового домика с тяжелыми ставнями и подвявшими клумбами, хорошо различимыми через решетку калитки. Домик сдавался. Подумать только, они ходили мимо него в школу каждый день. — Готовы? Гокудера прикуривает и кивает. Как же непривычно. Динамит незаметен, но оттягивает вниз джинсы и куртку, он уже почти забыл настолько сильное ощущение – коробочки не разорвут тебя на клочья после одного неверного движения, а теперь все снова зависит только от него самого. Думать своей головой – вещь крайне необходимая, но до чего же тяжелая это необходимость. Тсуна смотрит на него внимательно и серьезно: — Пожалуйста, не лезь никуда без надобности, — знает. – Мы справимся, — верит. – Мы сразу же найдем кольцо и отдадим тебе. Хорошо? «Я вру вам последний раз, Десятый» — мысленно клянется Гокудера и кивает: — Хорошо. Дверь заперта. Гокудера молча кивает в сторону гостеприимно приоткрытого окна. Ямамото так же молча достает катану и растворяется в густой темноте. Остальные осторожно лезут следом, Гокудера – последним. Дом пуст. — Они ушли куда-то? – спрашивает Тсуна, но Гокудера отрицательно качает головой: — Они тут никогда и не были. Тут же все в пыли и явно очень давно не трогалось. Либо информация ошибочная, либо... — Эй, тут есть проход! Проход – узкая подвальная лестница. Вот только оттуда неприятно веет холодом и сквозняк протяжно воет, зацепившись за приоткрытую дверь. Парни переглядываются и осторожно начинают спускаться вниз. Лестница почти не скрипит, но Гокудере кажется, что их дыхание слышно в царящей вокруг тишине куда отчетливее, если бы даже ступени под их ногами разломились. Он наконец чувствует под ногами твердый пол и выглядывает из-за плеча Десятого, который осторожно приподнимает фонарик. Впереди вглубь уходит длинный тоннель. — Долго же они у нас под носом копали, а мы и не заметили, — разочаровано шепчет Гокудера. — Еще бы, — дверь за их спиной там наверху захлопывается и тихий голос произносит прямо у Гокудеры над ухом. – Ребятишки попались в ловушку и даже не заметили. Вы такие невнимательные. Следующие события Гокудера видит плохо, просто слышит крик Рёхея: — Найдите кольцо, пока я разберусь тут! И срывается с места. Позади остается что-то кричащий Тсуна, поворот, еще один. Лабиринт. Ямамото какое-то время бежит рядом, но в один миг Гокудера слышит короткий свист клинка и отмечает сбоку быструю вспышку голубого пламени, которое еще немного освещает ему путь, но после очередного поворота исчезает полностью. Гокудере свет не нужен. Он точно знает, куда бежать. Это его кольцо и он его чувствует. Это самоубийство. Один в темном пустом коридоре. У противника – пламя посметрной воли, у Гокудеры – динамит, который скорее обрушит неровный земляной свод ему самому на голову, чем поможет. Это сумашествие. Но Гокудера не сомневается. Говорит себе: «Я справлюсь» и больше не сомневается. Он больше не хочет прятаться и убегать. Это где-то здесь. — Какая жалость, — голос противный, грудной, но слишком высокий, от чего кажется, что собеседника сейчас вырвет от переизбытка в нем фальшивой сладости. – Я тут собирался подождать Десятого Вонголу, а мне достался самый жалкий из хранителей. С характерным гулом вспыхивает пламя, выдергивая из темноты силуэт мужчины. Лицо с волевым подбородком, широким носом и какими-то склизкими глазами; светлый пиджак и ворот рубашки, над которым на шее блестят мелкие капли пота. Гокудера на него не смотрит. Он смотрит только на пламя на его оружии, оранжевое пламя. Намного слабее чем у Десятого или даже Дино, но это было пламя Неба. Им же светится массивное кольцо на правой руке мужчины, а рядом... А на другом пальце кольцо Гокудеры. Тускло поблескивает в неровном свете красный камень, словно на скучную и безцветную картину случайно попала капля свежей крови. Мужчина говорит что-то еще, но Гокудера его уже не слышит. Весь его мир сузился до одной поблескивающей красным точки. Мгновение – и он срывается с места. Враг стоит посреди довольно большой комнаты и Гокудере это на руку – у него достаточно пространства для маневров, а если бы мужчина догадался отойти в угол, Гокудера не смог бы ни приблизиться, ни как-то навредить ему. Первую партию динамита оружие этого ублюдка – длинная шипастая цепь – уничтожило еще в воздухе. Следующий удар пришелся в стену прямо над головой Гокудеры. Впрочем, пока он довольно удачно избегал атаки – цепь требовала времени для маневра, будь у Гокудеры кольцо – враг оказался бы очень простым противником. Но Гокудера был вынужден отдать ему должное – обращался мужчина с цепью очень хорошо. Гокудера кидает динамит ему под ноги, и, пока он откидывает шашки, забегает ему за спину. «Ты не успеешь повернуться» — думает он и... Совершенно неожидано с той стороны, откуда он совершенно не ожидал этого, ему в бок впивается вторая такая же цепь. — Урод, — выдыхает Гокудера, роняя неподожженый динамит. Цепь легко распарывает куртку, футболку и кожу, и, если бы Гокудера просто не споткнулся и упал, разорвала бы ему и часть внутренностей. С трудом он сумел сесть, прижимая рукой рану. Гокудера не видел – от боли потемнело в глазах, но чувствовал, как кровь течет у него по пальцам. Следующий удар он получил уже ногой в живот. Согнулся и закашлялся, захлебываясь собственной кровью: — «Ублюдок. Какая же мразь. Сражайся он честно, он бы никогда не смог победить.» — Вот ты и добегался, – противник явно был очень доволен. – И должен тебя похвалить – бегал ты слишком долго для такого ничтожества. А теперь... – он взмахнул рукой и Гокудера вцепился руками в цепь, впившуюся шипами в его горло. – Ты умрешь. Можешь поплакать немножко. — Про... — Хм, ты что-то сказал? – мужчине явно нравилось трепать языком. — Прости. Гокудера и сам не знал, перед кем он извиняется. Может быть, перед Десятым, который просил его не рисковать. Может, перед хранителями, которые сражались теперь там, в коридорах. А может, перед Ямамото из сна. От потери крови Гокудера почти начал терять сознание и ему почудилось, как тот прижимает его к себе, гладит осторожно по щеке и тихо говорит: — Я люблю тебя, Гокудера. Все будет хорошо. Вообще-то, нихрена хорошего. — Прости, но я не умру, — уже громче повторяет Гокудера. Мужчина смеется, но вдруг осекается и с ужасом смотрит на свою руку. Кольцо Урагана вспыхнуло на его руке и пламя поползло дальше. Языки пламени лижут рукав, ткань почернела и обуглилась. — Что это? – он роняет цепь и пытается снять кольцо, но только обжигает и вторую руку. – Это ты сделал? Ты не мог! Прекрати! Гокудера с трудом поднимается и приваливается спиной к стене комнаты, чтобы не упасть. Он смотрит прикрытыми глазами, как гаснет оранжевое пламя и стены комнаты освещаются красным полностью. — Это невозможно! Кольцо у меня. — А ему плевать, — говорит Гокудера. – Можешь таскать его у меня хоть тысячу раз, все равно кольцо – это никакое не оружие. Это просто кольцо. Оружие – это моя решимость! И её у меня никто украсть не в состоянии, и не важно, на руке у меня кольцо или в метре от меня. Оно моё. Гокудера стоит и смотрит, как на полу заканчивают тлеть остатки светлого пиджака. Скидывает с себя остатки обугленной цепи, брезгливо пиная её ногой. И поднимает из кучи, бывшей некогда человеком, кольцо. Чистое, теплое, светящееся нежно и ласково, словно не оно – живое разрушение, словно не оно только что уничтожило чью-то жизнь за считанные секунды. Теперь у Гокудеры в руках оно лежало тихое и покорное. Его. Гокудера пытается стереть с лица кровь, но только размазывает её еще больше. Собирает остатки сил и идет к выходу. Найти его оказывается куда сложнее, чем казалось, когда он побежал вглубь лабиринта. Гокудере кажется, что он часами бродит по темным коридорам, царапая руки об грязные стены, хотя на самом деле, должно быть, прошло совсем немного времени. Потом кто-то подхватывает его под руку, кажется, Ямамото. Гокудере плевать. Надо просто подняться по кажущейся бесконечной лестнице и вдохнуть холодный ночной воздух. — Гокудера! Ты же... Хаято просто поднимает сжатую в кулак руку и протягивает её Десятому. Там, на тонком измазаном в земле и крови пальце, кольцо Урагана. — Все честно, Десятый, — слова получаются тихие и слишком хриплые. – Я же сражался с ним. И сам смотрит не отрываясь на отражающийся от поверхности камня свет фонарей. Он его. Теперь по-настоящему. Он его забрал, сам, доказал ему, что он может. Доказал сам себе, и все сомнения и переживания остались там, внизу, в темном подвальном лабиринте. Возможно, когда-нибудь они вылезут наружу, догонят его, вцепятся обратно мертвой хваткой в насиженные места в душе. Когда-нибудь, но не сейчас. И если Гокудера не устанет, а он не устанет, доказывать самому себе и этому красному камню в причудливой вязи металла, что он может – то эти сомнения не доберутся до него никогда. Наверное, всем иногда хочется, чтобы в один прекрасный момент все встало на свои места. Оказалось просто и понятно, без всяких последствий и недомолвок. Без бесконечного метания и поиска ответов. Чтобы раз – и вопросов не остается. Гокудере иногда хотелось. Хотелось, что бы Тсуна уже, наконец, признал себя боссом Вонголы, а его, Гокудеру, правой рукой. Что бы бейсбольный придурок прекратил играть в мафию и отнесся ко всему серьезно. Что бы Бьянки отстала от Хаято раз и навсегда со своей смахивающей на издевательства заботой (Она крупно ошиблась, когда решила, что обмотанному с ног до головы бинтами Гокудере поможет приготовленный ей собственноручно пирог). Что бы однажды все стало так, как надо и не было никаких «а вдруг...» Вот только тогда, наверное, станет скучно. Кто станет читать книгу, где с первой строчки понятно, что будет дальше? Где нет ни единой загадки и подоплеки, а только набор однообразных и ясных до боли событий, тянущихся одно за другим. Гокудера бы точно не стал. Он взял бы книгу, которую хотелось бы прочитать с замиранием сердца, вчитываясь в каждую строчку, останавливаясь иногда, что бы подумать над прочитаным. И что бы спорить с самим собой, делая ставки, что произойдет дальше. Что бы потом, когда книга кончится, взять и перечитать еще раз – а ничего он не упустил? Но любая, даже самая интересная книга рано или поздно заканчивается. Гокудера вздыхает и захлопывает лежащую у него на коленях, проводя задумчиво пальцами по корешку переплета. Все эти сны, которые он видел, тоже были похожи на книгу. Книгу, в которой внезапно обнаружил самого себя и переживал все события вместе со своим образом на плотных страницах. Книгу, в которой оказался такой Ямамото, в которого он влюбился совсем так же, как иногда влюбляются в близких по духу и симпатичных им героев. Вот только ни его жизнь, ни его сны не были книгами. Книги – собрание текстов, четко связанных одной линией сюжета, одним смыслом, выстроенных в четком порядке строк, слов и знаков, за каждым из которых неизбежно идет другой. А если вообразить жизнь книгой, то это была бы разбросанная свалка листов, где нет ни конца, ни начала. Где предложения наложены друг на друга тысячу раз и врядли хоть половина их них верна и имеет смысл. Где на крошечный миллиметр бумаги приходится намного больше чувств и мыслей, чем способен вместить самый тяжелый том. И в этой книге нет ни одной точки. Сплошные многоточия, за которыми может быть одно, а может – совершенно другое. В жизни может быть только одна-единственная точка. И ставить её почему-то совсем не хочется. Гокудера поднимается с кровати, прижимая рукой бок поверх бинтов. Швы уже не разойдутся, но ходить все равно немного больно. Но надо, да и лежать ему уже осточертело. Гокудера подходит к окну и смотрит, как в густеющих сумерках падают с неба мелкие, похожие на оседающую пыль снежинки. Эта осень все-таки закончилась.