Аляска71/70.

Аляска. Прекрасное место, если ты ненавидишь солнце. Если нравится дождь и его запах. Если не нравится жара. Посреди тёмного хвойного леса стоит огромный старинный дом. Деревянный фасад, просторная веранда, два этажа. Стеклянная дверь отворяется и на террасу выходит высокий молодой парень. Он осматривается по сторонам, вдыхая запах хвои, и вскоре заходит, чтобы сообщить о чем-то. — На улице прекрасная погода, Господин. — говорит он, и сидящий в кожаном кресле молодой человек того же возраста на вид поворачивает к нему голову. — Думаю, стоит прогуляться. — говорит он как-то задумчиво. — Или ты хочешь спать? — Нет, Господин, если Вы хотите прогуляться, то мы собираемся прямо сейчас. — отвечает второй. Если честно — это всё правда. Он хочет спать. Ужасно. Но ему безумно нравятся такие ленивые прогулки ближе к вечеру. Солнца нет, небо затянуто тучами. Не стоит тратить такой прекрасный день на сон. Он протягивает руку, и его Хозяин встаёт с кресла. — Усок, — говорит он, уже стоя у лестницы на второй этаж, где находилась его гардеробная. Сейчас по типичному сценарию он должен сказать что-то слащавое, типа "Давай останемся дома, в объятиях друг друга у камина и с кружками какао." но он тяжело выдыхает и сводит брови на переносице. — Ты должен лучше убираться. Тот скрипит челюстью и просто смиренно выдыхает: — Да, Хозяин, я буду стараться лучше. Понедельник. Юто никогда не одевался долго. При этом выглядел он всегда опрятно и строго. Как и должен выглядеть директор крупной компании Америки. Его отец умер от рук его же матери, и он просто встал на его место, иногда посещая мать в больнице. Вскоре и она умерла, и Адачи, не чувствуя особой грусти, полностью погрузился в работу. Поэтому он имеет сейчас всё это. Крупные заводы по всему миру, огромный дом, кучу денег и даже вот такого вот слугу, в виде Чон Усока, который когда-то спас его в Корее. Адачи переехал туда из родной страны. Это было очень давно. Тогда он шёл по тёмному переулку и просто услышал крики женщины. И если бы это было впервые. И один раз он просто увидел, что это мужчина, что вгрызался в шею пожилой дамы. Он обернулся и заметил Юто, и тогда его пробрал жуткий страх. Мужчина долго смотрит на него, пока японец не чувствует руки на шее и талии. Его разворачивают и уводят из этого переулка. — Никогда больше не ходи тут. — раздаётся над ухом. И тогда он понял, что ему нужен тот, кто защищал бы его. Вот так в его жизни появились эти два метра. А сейчас он просто стоит, смотря куда-то в никуда и вспоминая эту и множество других историй, произошедших с ними. Всё-таки это превратилось в привязанность. Юто сложно представить свою жизнь без этого хмурого, но столь милого внутри существа. В следующую секунду в комнату влетает тот, о ком он думал. —  Что случилось? — спрашивает японец, встретившись взглядом с запыхавшимся и перепуганным Чоном. — Я... Господин, Вы... Так долго... Я подумал, что... Что-то случилось. — тяжело дышит он. Можно было бы сказать, что он побледнел. Адачи видел его таким только несколько раз, когда его жизни и правда угрожала опасность. Тогда Сок превращался в животное. Озлобленное, дикое, но столь заботливое и нежное. Но сейчас он выглядел просто мило. Нет, не просто. Ужасно мило! — Иди сюда. — расставляет он руки в стороны. На лице невольно появляется улыбка, и Усок быстро сжимает его в своих фирменных медвежьих объятиях. Юто терпит и сдерживает подступающие к горлу внутренности, а второй просто утыкается бледным лицом в макушку напротив и крепко к себе прижимает. — Что бы Вы мне не сказали, Хозяин, я больше Вас никуда в одиночку не пущу. — говорит он в мягкие, приятно пахнущие мылом чёрные волосы. — И всё же, выйди за дверь, мне нужно переодеться. — хихикает в его грудь японец и не отстраняется. Такие моменты очень редки. Иногда, когда зимой холодно, он зовёт Чона к себе. Не то чтобы с ним было теплее. Но ему определённо лучше спаслось. Или когда на улице гроза. Тогда они обнимаются очень долго, пока гром не перестанет греметь. Адачи даже не успевает понять, как тот уже скрывается за дверью. Чувствует пустоту перед собой, и не желая больше терять времени, он быстро одевает свободную лёгкую белую рубашку, оставаясь в синих обтягивающих джинсах. Прямо у двери, уже почти открыв её, он расстёгивает верхние пуговицы, обнажая ключицы. Открывает дверь, и перед ним стоит уже собранный Усок. Он выставляет локоть, и тот берёт его под руку. И они долго гуляют по тёмному лесу. Чон: в чёрной толстовке, чёрных джинсах, панамке, маске и снова хмурый. И Адачи: открытый лик, бронзовая кожа, наряд в светлых тонах, улыбка. Казалось бы, что вообще их может связывать? Что может быть между ними? Любовь? Возможно. Это неимоверная тяга к друг другу и привязанность. Они просто хотят быть друг с другом. Юто не хочет, чтобы его жизнь охранял кто-то другой, чтобы его обнимал кто-то другой, не хочет другого. А Сок хочет защищать его всю свою оставшуюся долгую жизнь, даже когда судьба разлучит их. Хочет научиться любить так сильно, как умеют только люди. Но вся проблема в том, что Адачи не всегда будет с ним. Он может влюбиться в кого-то другого или ему просто это надоест. И тогда Чон умрёт от разбитого сердца. Такова его природа, он должен защищать того, кого любит. Потому что он любит человека. Эта излишняя опека и океан заботы и любви могут понравиться не всем. Поэтому их осталось так мало. — Я слышал, Россия – прекрасное место... — говорит Юто совсем тихо. В следующую секунду за елями виднеется озеро, и он решает отложить разговор, пока они не дойдут до него. Усок стелет на траву плед, что покоился у него подмышкой, и помогает своему Хозяину сесть. Адачи хлопает рядом, и Сок приземляет свою тушу совсем близко. Протягивает ему коробку морса, и японец тяжело вздыхает. — Либо клюквенный морс, либо сельдь. — говорит Чон с улыбкой. Юто ещё раз глубоко вздыхает и вставляет трубочку. Повисает тишина, прерываемая лишь ветром и большими глотками Юто. Ему совсем не хочется завязывать разговор или что-то ещё. Он просто допивает содержимое коробки и отдаёт её Соку, локоть которого крепко сжимает, и укладывает голову на его плечо. Такое молчание было приятно обоим. Холодный воздух успокаивает, и Адачи просто засыпает на плече его слуги. Вообще-то это Усок должен засыпать. Это он обычно в это время дрыхнет без задних ног. Эх, и всё же этот японец очень изменил его. Он даже смог перейти на людской режим. И. У него на плече Юто. Нужно отнести его домой. Чон аккуратно подхватывает его за бёдра и несёт по лесу, лавируя между елей и охватывая руками как можно больше территории на его спине, потому что он ужасно боится, когда сзади ничего нет, когда там пустота, да ещё и если уже начало темнеть, ведь никогда не знаешь, что там сзади, глаз на затылке же нет. Тело на руках Сока посапывает и главная задача сейчас: Дойти до дома. Потому что в сон клонит нещадно. Вокруг уже конкретно темнеет, и Усок кутает их в плед, потому что Юто начал прижиматься к нему в поисках тепла, что напрасно. И вот так, еле-как добежав до дома, он аккуратно снимает со своего Господина джинсы и укладывает на кровать. Раздевается и, оставшись в одной только толстовке, ложится рядом, сразу крепко обнимая Адачи всеми конечностями тела. Вторник. Юто проснулся довольно поздно. Поздно для него — это в девять утра. Он пытается вспомнить, как оказался в комнате, но всё, что он помнит — это противный клюквенный сок. Сок? Усок спал с ним? В комнате намного чище. Значит — да. Он спал с ним. Японец смотрит на вторую половину кровати, что помята. Падает головой обратно на подушку и хватает вторую, на которой спал Чон, прижимая к лицу и вдыхая запах этого наглого существа. — Что на завтрак? — спрашивает он, появляясь на лестнице. Проходит мимо к столу, и Усок жадно пялится на его задницу, потому что Адачи и не подумал одеться. Он сел на стул, расставив ноги и откинув голову. Томно выдохнул и повернулся к нему. — Я так сладко спал... Ну так что? — выгнул аккуратную бровь. Сок долго смотрит на бронзовые бёдра и смиренно выдыхает. — Омлет с сыром, лёгкий салат из зелени и апельсиновый сок. — говорит он скороговоркой. Долго смотрит на него и наконец ставит рядом тарелку. Юто довольно улыбается и как-то слишком пошло облизнувшись, принимается за еду. Отправляет в рот первый большой кусок и слишком двусмысленно стонет. Чон уже трясётся от такого его поведения, и мысленно спрашивает у Бога, за что ему такое. И не замечает, как тот уже управился с едой. Он идёт за стаканом с апельсиновым соком и ставит рядом с пустой тарелкой. Адачи вытер немного жирные губы салфеткой и медленно выпил всё содержимое стакана. Сок жадно пялится на его шею. И уже хочет уйти, как его руку цепко хватает японец. — Ты спал со мной. Зачем? — говорит он вкрадчиво. В такие моменты он страшнее любого кошмара. Безэмоционально, медленно, страшно. — Я подумал, что Вам это нужно. — тихо ответил слуга, зная, что произойдёт дальше. — Да, мне это нужно. Давай! Мне нужно это! — кричал Юто, словно сумасшедший. Грубо пристроил огромную ладонь Чона на своём бедре. Усок широко открыл глаза и вдруг начал сильно потеть. Тот водит по всему периметру своих бёдер его ладонью, а Сок зажмурился. Это слишком — тёплые голые бёдра под его ладонью, и он просто не может противиться. Всё же он нарушил правило и должен понести наказание, в виде мягкой бронзовой кожи под пальцами и невозможности сделать что-то большее. — Давай… Ты же этого хотел! Облапать меня! Усок вдруг вырвал свою руку из крепкой хватки. — Я подумал, что Вам это нужно, но если Вы обо мне такого мнения, то увольняйте меня! — быстро и зло проговорил он и, топая ногами, ушёл в свою комнату, вдобавок хлопнув дверью. Адачи смотрит на свои бёдра. А ведь ему и правда было это нужно. Позволить себе спать вместе с Чоном он мог только раз в неделю, и это, чёрт возьми, мало. Но правила есть правила. И нарушать их нельзя. Спать с Соком — это что-то с чем-то. Он как одеяло. Не греет, но с ним не холодно. Обнимает всеми конечностями, не давая даже вздохнуть, и так по-детски и нежно упирается лицом в макушку. Естественно, одна ночь в неделю — это мало. Надо бы пересмотреть столь строгое отношение к этому пункту. — Прости меня... — тихо говорит он, прекрасно зная, что тот слышит. Юто встал со стула и пошёл по длинному коридору, в конце которого находилась, пожалуй, единственная комната, в которой он бывал всего несколько раз в жизни. Аккуратно стучит три раза и ждёт ответа. А Усок чувствует его запах. Да, и он божественен. Сколько лет он уже им задыхается и всеми силами сдерживается? Какого труда стоит убирать весь этот домище, подстилаться под того, кто подстилается под него и, чёрт, сдерживаться? Это очень сложно. У Чона большая выдержка. А сейчас он не сдерживается и, сидя спиной к двери, приспустив шорты, медленно водит рукой вверх-вниз, шумно вдыхая сладкий запах за дверью. — Что у меня на сегодня? — спрашивает виновато Адачи. — Ничего. Но завтра День Рождения Вашего отца, нужно будет ехать на кладбище рано утром. — ровно отвечает Усок, не отрываясь. И всё же, Юто был донельзя невероятным, даже когда вот так, чуть не плача, мямлил что-то еле понятное. — Давай сегодня... посмотрим что-нибудь вместе? — тихо говорит он, упираясь лбом в деревянную дверь. Сок начинает быстрее двигать рукой, лишь кратко отвечая: — Хорошо. И вот вечером они уже сидят на диване за просмотром аниме, которое выбирали около сорока минут. Юто внимательно вдумывается в сюжет, а Усок каждые две минуты называет главную героиню дурой. И когда та не пошла в комнату, где этот оборотень хранил жертв, он даже похлопал. Всех девушек, что влюблялись в него, он убивал, а в эту дуру почему-то влюбился. Чон искренне сожалел ему. Среда. С утра, как и планировалось, они сели на самолёт. И уже через час были в Нагано с большим букетом гвоздик и чёрным плотным зонтом. День выдался солнечным и жарким, хотя на улице уже конец лета. И Адачи долго смотрел на могилу своего отца, в конце лишь положив букет на землю. — Господин, сегодня среда. — напомнил слуга, смотря на него через тёмные очки. Хотя не очень они и помогали, глаза всё равно слезились. — Да, я помню. — сказал тот так, будто он не в этой реальности. И вот наконец Юто удаётся оторвать взгляд от фотографии отца, и он как-то слишком задумчиво говорит: — Я поеду в Китай, а ты езжай домой. Приеду вечером, может позже... — Я поеду с Вами. — уверенно отрезает Усок, крепче сжимая рукоять зонта рукой в кожаной перчатке, вспоминая ту ситуацию, когда он однажды поехал с ним, а там этот смазливый длинноногий блондин строил Адачи глазки и улыбался. — Не нужно, правда. Всё будет хорошо. — устало улыбается тот, прекрасно зная выражение лица Чона сейчас, даже когда оно скрыто за тёмными очками, маской и панамой. Они покидают кладбище и садятся на разные самолёты. Усок весь день на нервах. Каждые десять минут смотрит на часы. Совсем не думая о том, что делает, он уже убрал весь дом и приготовил ужин. Сидит в кресле, нервно топая ногой, ведь уже далеко за девять вечера, а Юто до сих пор нет. Может, съездить за ним в аэропорт? Его обеспокоенные мысли прервал щелчок замка. Он идёт к двери, где видит уставшего Адачи. Сок отлично знал это его состояние, когда он злой и измученный как собака. В такие моменты его нужно просто отнести в комнату и не трогать. Что он и делает. Подхватывает его на руки за бёдра и несёт в спальню на втором этаже. Аккуратно кладёт японца на кровать и собирается уйти, как у самой двери слышит тяжёлый вздох. Они были слишком долго друг с другом, чтобы Усок не знал, что это означает. Он закрывает дверь изнутри, оставаясь наедине с Юто в полумраке его комнаты. Тот сидел на краю кровати, медленно скидывая шёлковую рубашку с плеч. Чон тихо плывёт по комнате и садится на кровати позади него. Адачи тяжело вздыхает, чувствуя его позади, хотя Сок и миллиметром его не касался. И вот наконец холодные ладони мягко ложатся на его плечи. Пальцы сжимаются, и японец прикрывает глаза. Грудь еле заметно вздымается, и руки с его плеч движутся ближе к шее. Чон в голове довольно улыбается и придвигается ближе, сильной грудью касаясь его спины. Куда он перемещает ладони, поглаживая лопатки. Спина — одно из самых чувствительных мест на теле Юто. И Усок чувствует, как под его кончиками пальцев появляются мурашки. Он укладывает лоб на его плечо, совсем близко к шее, немного отстраняясь, чтобы переместить ладони ниже по изогнутому в идеальной осанке позвоночнику. Поглаживает и массирует, чувствуя лбом его бешеный пульс. Лёгкие всё чаще наполняются плавленым воздухом, и Юто чувствует его холодное дыхание. — Поцелуй. — еле-как проглотив неизвестный ком в горле, выдыхает он. Сок поднимает голову с его плеча и медленно движется выше, мягко касаясь губами его выбритого затылка. Что? Усок не верит своим ушам. Это был стон? Так рано сдался? Движется ниже, не убирая губ с мягкой кожи. Адачи приоткрывает губы, начиная дышать ртом, и, подчиняясь понятному только ему мычанию, склоняет голову на бок. И какого же было его разочарование, когда Чон оставил там лишь один единственный поцелуй. Сок движется мокрой дорожкой ниже, и Юто закатывает глаза и роняет стон, когда тот касается языком выступающего позвонка ниже шеи и дует, продолжая сминать кожу на его лопатках и плечах, касаясь ключиц. Японец старается дышать глубже, но эти, чёрт возьми, умелые ладони не дают ему этого сделать. — Ты не голоден? — сдаётся он, инстинктивно прогибаясь в пояснице. "Что-то в этот раз слишком рано.." — думает Усок, усыпая поцелуями лопатки, и, пройдясь указательным пальцем по всему позвоночнику, от шеи до ремня строгих обтягивающих брюк, ярко улыбается и мурлычет: — Сладких снов, Хозяин. Четверг. С утра Адачи проснулся с, на удивление, хорошим настроением. Не ворчал, не жаловался на солнце. Вприпрыжку спустился на кухню и, увидев Чона у плиты, чмокнул его в щёку. — Что на завтрак? — спрашивает он, усаживаясь на стул за длинным столом. Со стороны Юто напоминал ребёнка. Маленькую девочку. Розовый бантик на ободке смотрелся очень мило. — М-м-м... Блины? — Да, Господин. — тяжело выдыхает Сок, поставив тарелку с большой стопкой блинов напротив него. Ставит рядом разные креманки: с мёдом, со сметаной, с вишнёвым вареньем. Японец довольно и широко улыбается и крепко обнимает его, утыкаясь лицом в живот. Усок ждёт, пока тот вдоволь наобнимается и нахихикается, и Адачи поднимает глаза, с улыбкой выдыхая: — Я люблю тебя. — Чон хмурится и, когда его наконец отпускают, садится напротив. — Приятного аппетита, Хозяин. Юто сворачивает первый блин, дует и щедро макает в сметану. Протягивает Соку, улыбаясь и хлопая глазками, мурлычет это «Скажи „А”», и Усок откусывает добрую половину. Адачи довольно подпрыгивает на стуле и быстро целует его в жующие губы. Эх, лучше бы он снова отчитывал его с хмурым видом и ворчал на каждый сантиметр. После завтрака, на Юто напало непреодолимое желание пробежать три километра. И он, совсем не противясь этому желанию, прямо босиком выбегает на улицу. Сок, боясь за него, выбегает следом, и, когда тот наступает на камень и падает, уже хочет подбежать к нему, но Адачи быстро поднимается и бежит вокруг дома. Пробегает четыре круга и уставший плетётся к Чону, протягивая к нему ручки и позволяя закинуть себя на плечо. Усок кладёт его на диван в гостиной и идёт готовить ему ванну. Затем возвращается и приседает спиной к Юто. И когда тот устало наваливается сзади, несёт его вглубь дома. — Куда мы? — тихо мямлит тело на его плечах. — Мыться, Хозяин. — смиренно отвечает Сок, думая, что скоро всё в голове Адачи встанет обратно. — С пузырьками? — прижимается он ближе. — Конечно, Господин. Они вскоре оказываются у нужной двери, и японец спрыгивает на пол. Заходит внутрь и поражается. Втягивает носом воздух, узнавая в нём запах цветущей вишни. Оглядывает помещение и замечает на стуле стакан с благовониями, что тлеют розоватыми струйками дыма. Где же Усок достал их? Все мысли вдруг отступают куда-то на второй план, а на первом остаётся лишь этот запах. С ним связано очень много воспоминаний. Как хороших, так и плохих. Невольно вспоминается тот день, когда они гуляли вместе в Японии. Был уже поздний вечер, и Юто, крепко держа его руку и нервно оглядываясь по сторонам, споткнулся и упал. Усок тогда не успел поймать его, и тот разодрал колено. Именно в тот момент Адачи всё понял, когда увидел этот блеск в его глазах, что были направлены прямо на окровавленное колено. Ох, или тот случай под дождём, когда нежно-розовые лепестки смешались с каплями, что падали тогда на крышу машины, когда Усок ждал его из магазина. И вот наконец Юто открывает дверь и садится рядом, кинув пакеты под ноги. Чон уже заводит машину, как его глаза вдруг округляются. Он понимает всё раньше Адачи, и тот с тихим «Ах!» осознаёт, что у него идёт кровь из носа. Сок трясущимися руками протягивает целую тонну салфеток, отворачиваясь к открытому окну. Что через несколько мгновений закрывается, и он в страхе оборачивается. Японец трясёт головой, отгоняя эти воспоминания, и начинает неторопясь раздеваться. Аккуратно погружается в горячую воду и тихо шепчет: — Усок? Чон быстро поднимается на второй этаж и неуверенно открывает дверь. Юто взглядом указывает на место напротив него в воде, и Сок начинает раздеваться. Адачи, не сдерживаясь, смотрит на его хорошее бледное тело со множеством шрамов, положив подбородок на край большой ванны. Усок повесил махровое полотенце на спинку стула с благовониями и на секунду завис, вспоминая, хм? Случай под дождём. Когда он впервые дал слабину и с потрохами раскрыл себя. Впервые как следует почувствовал его запах и вкус. Чон отбрасывает эти воспоминания и садится в воду напротив него. Наступает молчание. Смотря друг другу в глаза, оба вспоминают одну и ту же историю. Над которой посмеялись бы, но не сейчас. История о том, как после «Случая под дождём» Юто сказал, что больше не хочет иметь с ним что-то общее. Сок тогда не мог поверить в его слова. Просто смиренно довёз его до дома и поехал в аэропорт, чтобы вернуться домой. Именно тогда оба почувствовали Связь. И если Адачи не мог нормально спать и чувствовал себя не очень, то Чон был на грани смерти. Сестра Усока позвонила Юто и вправила мозги, и, когда тот услышал, как плохо сейчас Соку, он уже через полчаса звонил в звонок особняка семьи Чон. Японец понимает, что уже давно плачет, и быстро придвигается к нему, крепко-прекрепко обнимая. Шепчет это чертово «Прости меня» и чувствует руки на талии. Пятница. Видимо, Адачи за вчерашний день израсходовал весь запас радости. Ибо на следующий был готов сжечь весь свой дом и Усока заодно. Но тот до чёртиков любил такое его поведение. Он выглядит донельзя мило в такие моменты. Топает ногами, хмурится, скрещивает руки на груди и ворчит, как старушка. — Мне нужно ехать на работу, и если, когда я приеду, тут будет не убрано, я продам тебя неграм. — говорит он у двери и скрывается за ней, устало шагая по заасфальтированной лишь для одного него дорожке. Чон смеётся с его вида и идёт за тряпкой, начиная потихоньку убираться под музыку в наушниках. И заканчивает он как-то слишком рано. Достаёт из упаковки одну палочку и ставит её в стакан, поджигая. По комнате плывёт до седых волос знакомый запах, и Сок садится на большую кровать своего Господина. В ушах начинает играть какая-то грустная песня американского рэпера, и Усок медленно и старательно втягивает воздух носом, стараясь не замечать аромат тлеющей благовонии, а пытаясь чувствовать лишь запах его человека. Он гладит рукой покрывало на его кровати. Ох, она видела очень многое. Их ссоры, споры, примирения и просто приступы любви, когда Адачи лежит, подогнув одну ногу и просто получает удовольствие. Не дикое возбуждение, а лёгкое пьянящее удовольствие. В такие моменты он, как правило, очень вымотан, и сил нет даже на то, чтобы тихо стонать. Он чувствует, что скоро заснёт, но язык Сока нагло прогоняет из его головы дрёму, и Юто, сам не понимая, как, начинает почти неслышно мычать что-то неразборчивое в подушку. Оу, или когда он, наклонив голову, медленно шепчет это чертово: «Это приказ», и Усок, подчиняясь, думает лишь о том, как бы ему не зайти слишком далеко и ненароком не убить его. Ведь люди слишком хрупкие. И Чон чувствует в себе это саднящее: «Ты должен защищать его от всего мира!» и подчиняется ему. Действует всегда аккуратно, даже если это "дырявое" тело под ним кричит, чтобы он не сдерживался. И тот самый Дикий Секс, который Юто считает лучшим в своей жизни, является всего лишь жалкой попыткой не сломать его и не оставить его тело усыхать, потому что рядом с Адачи он напрочь теряет голову, когда эти багровые капли бегут по его рукам, бёдрам и рёбрам, а украшенное под ним тело, чувствуя скорую волну, что того гляди с головой накроет его, пищит это «Ещё!..» По спине пробегает дрожь от этих воспоминаний, и Усок через балкон замечает, что на улице включился приятный, для его чувствительных глаз, газовый фонарь. Он встаёт с кровати, поправляя её, и выходит из комнаты, отправляясь в свою, дабы провалиться в сон. Суббота. Юто пришёл домой, когда на часах было уже зá полночь. Прямо в одежде упал на кровать и крепким сном уснул. «Бешеный стук сердца. Ему так плохо. Снова. От простой заложенности это переросло во что-то непонятное. Он лежит на диване под несколькими одеялами и чувствует, что ему уже легчает. Может быть это и прекратится... Наверху слышится звук разбитого стекла, и он бежит туда, преодолев свою болезнь. Голова роковой красотки с длинными рыжими волосами лежала прямо на его дорогом паркете. Тело сковывает страх и недомогание просто уступает ему место, уходя куда-то на второй план. Он тихо подходит к разбитому окну и видит там мужчину, что держал в руках безголовое тело. Секунда, и в щёку прилетает большой камень. Идёт кровь, он отлетает от окна и, стараясь стоять на ногах, не знает, что ему делать. Всё же берёт себя в руки и идёт вниз за телефоном. На улице слышатся крики, и он ускоряет шаг. Уже почти дойдя до тумбочки, чувствует непреодолимое желание открыть дверь. Подчиняется ему и медленно, словно завороженный родной ноткой в этих криках, идёт к двери. Она отворяется, и он понимает, почему его так тянуло открыть дверь. Весь проём заняли огромный рост и широкие плечи. Кровь бежит с виска, и он падает.» Юто просыпается уже ближе к рассвету, в 3:48, в холодном поту. Он был под одеялом и раздетый, и тут по ушам бьёт гром. Адачи сковывает страх, и он садится на кровати, плотно прижимаясь спиной к стене. Тянет руку к лампе на тумбочке и с ужасом понимает, что от грозы и дождя в доме отключили свет. На глаза уже наворачиваются слёзы, и он просто трясётся от страха, одобряя мысль, пришедшую ему в голову. Японец сильно кусает себя за палец, чувствуя на языке свою кровь и уже слыша быстрые шаги снизу. Он вдохнул воздух грудью, и даже не успел выдохнуть, как дверь с шумом открывается. — Что случилось?! — обеспокоенно спрашивает растрёпанный Чон. Он боялся сейчас так же сильно, как Юто. И, поняв всё по мокрому взгляду красных глаз, быстро забрался к нему под одеяло. — Мне приснился сон... — говорит Адачи дрожащим голосом. Усок не знал, что же ему приснилось, но раз уж он решил "воспользоваться красной кнопкой", то это что-то действительно серьёзное. И только сейчас он понимает, как Юто трогает его. Трогает грудь, живот, спину, руки, шею и мягко касается пальцами губ. Трогает так, будто не верит, что тот жив и сейчас рядом с ним. Трогает, боясь потерять. И что-то внутри Сока так сильно сжимается, что он не сдерживается, обнимая его так, что слышит хрип над ухом и смаргивает слёзы, понимая, как сильно он любит Адачи. — Давай поженимся? — Общество будет осуждать нас. — Плевал я на это общество! Уедем в... Норвегию! — Так нельзя, Хозяин. — Мне всё равно! — Тихо. Чон вытирает с щёк Юто слёзы и крепко обнимает его, чувствуя, как тот уже начал успокаиваться. И на утро он не дал ему встать с кровати, даже на это жалостливое: "Хозяин, Вам нужно поесть..." И встали они только под вечер. Адачи после "завтрака" вернулся в кровать, продолжая смотреть второй сезон того аниме на ноутбуке. А Усок закрылся в своей комнате. Юто за столько лет совместного проживания был там от силы раз пять. Его комната скорее похожа на студию. Единственное, что напоминало о том, что это спальня – кровать. Стены обиты чёрным войлоком, компьютер, синтезатор, микрофон. И когда он звал японца к себе, это было исключительно для того, чтобы оценить его новую песню. Адачи всегда очень удивлялся обновлению его аккаунта в твиттере, когда же он это успевает? Может стоит выделить ему ещё один выходной на неделе? Юто вытирает слёзы из-за грустного момента в последней серии и закрывает ноутбук, укладывая на письменный стол. Возвращается в постель, берёт телефон в руки, и тело сковывает страх до самых кончиков волос. 23:58. Стали посещать мысли. От самых ужасных до тех, от которых он стал возбуждаться. Страшно от мысли, что это закончится не скоро,ещё страшнее — что он и не хочет конца. Может Чон и может во время остановиться, но вот Адачи теряет голову в конец. Эх, когда-нибудь эта грешность убьёт его. Он просто ничего не может с собой поделать, будто под гипнозом подставляет тому под губы оставшиеся "живые" места на теле. Кусает пальчик до крови, суёт тому в рот, и просто получает неимоверное удовольствие от мягкого языка. 23:59. Думать о чём-то уже нет желания. Он просто ждёт. Ждёт, когда настанет выходной Сока. Когда настанет Воскресение. Большие ладони мягко касаются спины, посылая в уже отошедшее от прошлого раза тело страх. — Ты ждал меня? Пустой шёпот над ухом, потому что, да, чёрт возьми, он ждал его ещё с прошлого воскресенья. Эти все страхи просто для того, чтобы убедить самого себя в том, что он не такой грязный, каким является. Губы ложатся на плечо, а пальцы уже давно расстегнули его спальную рубашку. Зубы смыкаются на краю, и худые плечи оголяются. Адачи ждёт, когда же Усок перестанет мучать его, блуждая губами и языком по его плечам и шее. — Ma~, watashi o kurushimeru...* — тяжело выдыхает он, стискивая зубы. Сок прижимается широкой грудью сзади и пальцами поднимает его подбородок вверх, получая больше места для поцелуев. — Anata ga nozomu mono o oshietekudasai.** — разноситься басистое над ухом. Пробирает дрожь, и возбуждение уже бьёт через край. Чон мягко касается губами чувствительного места прямо под мочкой уха, и с пухлых красивых губ слетает тихий стон, похожий на скулёж. Он двигается выше, наконец оттягивая нижнюю губу, и Юто думает, что дать ему второй выходной действительно хорошая мысль. — Watashi o kamu...***— выдавливает он, желая наконец ощутить его внутри. Общаться на японском не было чем-то спонтанным, они говорят на нём каждый раз во время этого. Иногда даже доходит до английского, когда Чон намеревается проткнуть его насквозь, и Адачи просто уже не может терпеть, и это «Slap me» срывается с его губ само. Сок приближается к его плечу, совсем близко, почти касаясь губами, приоткрывает рот, и японец чувствует его холодное дыхание, в ожидании закусив губу и сведя брови. И вот, тихий стон ласкает слух, когда клыки аккуратно и, в то же время, небрежно протыкают бронзовую кожу. Яд бывает разный. От одного немеет тело, от другого кружится голова, а яд Сока доставляет Адачи неимоверное удовольствие. Он просто возбуждается так, что готов целовать его руки. Даже встать на колени, и вообще делать то, что тот ему скажет, лишь бы получить столь желанное наслаждение. Получить его вместе с Усоком. Чон слизывает капли крови с его плеча, действует аккуратно и совсем чуть-чуть надавливает языком на дырочки. Движется ниже, оставляя мокрую дорожку поцелуев, и поднимает его руки вверх, проводя кончиком языка по костлявым рёбрам. Адачи приподнимается, подставляя под умелые губы своё тело, и запрокидывает голову. Желание шепчет всё, чего он хочет сейчас, ему на ухо, и тот блаженно выстанывает и прогибается в пояснице, представляя, как Сок будет грубо брать его прямо через каких-то несколько минут. Но тут Юто вздрагивает. Острые клыки царапают нежную кожу на рёбрах. Возбуждение уже бьёт через край, и конечности начинают неметь, а значит он готов. — Watashi no onnanoko o wa nani shitaidesu ka?**** — Адачи громко стонет от баса на ухо и рук на бёдрах и закрывает глаза, чувствуя пульсацию от желания внутри. По руке течёт тёмно-красная капля, и Усок поднимается, перехватывая её юрким языком. Он мог мучить его так очень долго, целый час, наслаждаясь тем, как тело в его руках реагирует на яд. И на него самого. Потому что это просто основание. Основание его стонов, ёрзаний, похабных слов и грешности. Всё это он делает не по воле яда в своей крови. А по своей воле. Он хочет Чона. Хочет так, что ищет этому отговорки в стиле: «Это всё яд» или: «Это всё Связь», но это всё Сок. Это всё его ладони, голос, язык, губы и, да, член. Ради его члена он готов пойти на всё. Даже на: — Onnanoko wa o shiri kokku ga hesu...***** Раз и. Сильная рука толкает его, и он падает лицом в одеяло. Слышится щелчок, и в воздухе повеяло вишней. Адачи ждёт, полностью доверяясь, ждёт, пока он перестанет возиться. Ничего не слышно. Яда в крови достаточно, чтобы он не чувствовал ничего. Еле ощущаются сильные руки на бёдрах. Юто ждёт, уже чувствуя, как будет болеть потом всё тело. Глаза широко открываются, лёгкие со звуком наполняются воздухом, и Чон будто рукой через его глотку достаёт где-то из глубин лёгких завалявшийся, но уже готовый к своему выходу стон. Что-то чувствуется внутри, но не особо. Гораздо сильнее чувствовался удар по простате и низкий хрип. Ещё раз. Японец, изогнувшись в спине, высоко и коротко простонал. Взявшись руками за изголовье кровати, повернул голову, и сильная ладонь сжала его волосы, уткнув носом в одеяло. Ещё. И ещё. — Ты такой красивый... — тихо тянет Сок, начиная двигаться в ритме какой-то попсы, услышанной в машине. — Такой... Готовый ко всему... — сильно сжимает мягкие бока и прогибает его спину, стараясь не сломать. — Готовый к тому,.. Что я скажу. Адачи закатывает глаза, когда тот начинает ускоряться, и крепко сжимает губы, стараясь поменьше стонать. Он словно натянутая струна. А Усок — умелый скрипач, что на одной этой струне может сыграть настоящее произведение искусства. — Ещё... — молит Юто, чувствуя как тот крепче сжал его бёдра. Казалось, будь он хоть каплю грубее, на бронзовых боках выступила бы кровь. — Не-е-ет... — тянет Чон, словно опьяневший. Хотя так оно и было. Это его природа. Он будто под кайфом, и всё это — японец. Густо. Сладко. Тепло. Кривая улыбка наползает на лицо, и он перемещает руки на тонкую талию, крепко сжимая длинными пальцами и натягивая поддатливое тело на член. Адачи жмурится, ведь действие яда кончается. Чувствуется член внутри, а также то, что его плохо растянули. Вскоре приятное ощущение наполненности почти полностью сменяется болью, прерываемой ударами по простате. А Юто не любит боль. Он любит член Сока, его клыки, яд, руки, губы, каждую частичку. — Пожалуйста... Усок пьяно любуется тем, как его член то и дело пропадает в смуглом теле, и его мраморным рукам на стройной талии. Он до потери сознания хочет сейчас просто разодрать его грудь, сломать грудную клетку и достать это трепещущее и любящее сердце. Сок слышит, как оно бьётся, и бьётся оно так, что его уши просто закладывает. И хочется целовать. Целовать и целовать, пока оно не перестанет трепетать в его руках. И он склоняется к дрожащим хрупким плечам, нежно целует — как бы пьян он не был, он любит Юто — и протыкает острыми клыками чувствительную кожу на лопатке. Адачи срывается на крик и, сильно дрогнув, кончает. Стенки приятно сокращаются, и Чон, не сдерживаясь, низко стонет, когда кончает следом. Японец чувствует себя нереально хорошо. Сок рядом пьяно улыбается, восстанавливая дыхание, и тот ложиться на его мраморную грудь, целуя. И это, пожалуй, всё, что ему нужно. — Давай купим кровать? — предложил Юто. Ему уже действительно надоели все эти правила и это общество, которое будет осуждать их. И пусть осуждает. Главное – это руки Усока на его талии. — Магазин открывается в восемь утра. — хрипло говорит тот. Перемещает руки на его голову и начинает аккуратно перебирать пальцами мокрые прядки. — Но ты же понимаешь, что спать с тобой я не буду? — Почему? — поднимает на него щенячьи глазки Адачи. Он знал, что тот ночами сочиняет музыку, но вопрос об общей кровати. Почему-то он думал, что ради этого Чон пойдёт на всё. — Ты правда этого хочешь? — Больше всего на свете. — Правда? Юто тянется к нему и нежно целует одними губами. Сок тяжело выдыхает, всё таки иногда тот напоминал маленькую девочку. Он хоть и выглядит мужественно и может побить если что, но на самом деле ему нужен кто-то. Он всю жизнь один, и ему страшно. Ему нужен тот, кто любил бы его, и тот, кого бы любил он сам. Большие ладони раздвигают отёкшие ноги. «Случай под дождём» это не та история, над которой они бы посмеялись, на самом деле. Это история, которую они очень хотят забыть. Усок тогда впервые попробовал его кровь. Боже, как же давно это было... Он был тогда совсем молод и не мог держать себя в руках. Чон тогда чуть не убил его. Адачи тяжело выдыхает от техники его языка. И он не может себя за это простить. Как бы они не хотели. Это одна из причин появления этих правил. Чтобы ему было легче сдерживать себя. Усок чувствует его вкус через трещины и начинает осуществлять то, чего хотел так давно. Что означает "Связь"? Это что-то паранормальное, кажется. Неизвестная сила, что не позволяет им расстаться. На людей Связь сказывается не так сильно. Обычное недомогание и тяга поначалу. А вот вампиру будет очень плохо. Ухмыляется, начиная вырисовывать языком первую букву своего имени. Разбитое сердце — это то, чего боятся все. Если вампир и его человек всё же расстаются, запускается некий счётчик. На нём есть только стрелки, что бегут в обратную сторону. А сколько им бежать — покажет то, насколько велика любовь в этом сердце. И это, пожалуй, единственное, чем можно убить вампира. Он уже на третьей букве, а Юто уже где-то выше крыши дома. Уносит так, что, казалось, он сейчас заплачет. Связь образуется очень легко. Для этого нужно всего ничего: кровь. Попробуешь один раз и уже не сможешь остановиться. И чем чаще вампир пьёт кровь его человека, тем сильнее Связь. Но от этого также есть плюс: Жизнь человека продлевается от крови вампира. И это очень хорошо. Японец берёт его руку в свою и подносит к губам, начиная покрывать поцелуями. Потому что Чон уже на середине предложения, которое он не в силах сказать, и тому нереально хорошо. Чем старше вампир, тем сильнее он любит. Тем больше он будет дарить нежности и любви. А судя по Усоку, ему уже  где-то за сто пятьдесят. Он всё больше и больше начинает напоминать домохозяйку. Такой домашний, нежный и заботливый. И он любит. Очень сильно. Так же сильно, как и Адачи. — Мне в последнее время снятся странные сны... — говорит Юто, лёжа на огромной кровати и глядя в белоснежный натяжной потолок. Усок поворачивает к нему голову, замечая в больших тёмных глазах страх и печаль. Что же он за свинья такая? — И это, пожалуй, главная причина, почему мы здесь. Сок вытаскивает руку из своего кармана и суёт её в карман чужого пальто, переплетая пальцы с тёплыми дрожащими пальцами Адачи. — Эта подходит. — говорит он, чувствуя, что уже начинает засыпать на мягкой постели. И через несколько часов эта красотка уже стояла в их новой общей комнате, что никак не подходила обоим. Это, скорее, подходило их отношениям. Светлые, чистые, настоящие. В углу расположилась маленькая белая тумба для "важных вещей", в другом — письменный стол того же цвета. По бокам от кровати нашли своё место ещё две белые тумбы. Прозрачный тюль, свисающий лёгкой тканью, на большом окне. И никаких ламп. На улице есть фонари, да и боятся Юто нечего, с ним рядом всё, что ему нужно — Чон Усок. И вечером они уже испытывали новую кровать в каких только можно позах. Понедельник. С самого утра на улице льёт дождь. Это не удручает, нет. В такую погоду Адачи любит думать. О разном. О произошедшем день назад, о своём поведении, об их отношениях, о правилах. В такие моменты он любит сидеть в своём кресле, приятно откинувшись на мягкую спинку и уложив руки на кожаные подлокотники. Сейчас Юто думал о том, что тогда Чон выписывал языком. Что хотел сказать? Стоит спросить? Он смотрит на пустое кресло напротив, что когда-то было куплено для Сока, чтобы сидеть вот так вместе и смотреть в большое окно в пол. А сейчас японец просто смиренно смотрит на развешивающего бельё Чона и улыбается. Тот и правда напоминает домохозяйку. Всё чище и чище убирается, больше и больше заботится о нём. И всё сильнее и сильнее любит его. — Усок? — зовёт его Адачи. Тот оборачивается на него, взглядом  спрашивая, чего он хочет. — Поговори со мной..? Сок в голове закатил глаза. Как же он терпеть не может это „Давай поговорим”. Ох, это затянется надолго... Он не знает, какую отговорку придумать, и смиренно садится в своё кресло. — Мне иногда кажется.., что это всё – бред. — начал он задумчиво. — Что именно? — спрашивает Усок, прекрасно зная, о чём он. Японец смотрит куда-то в никуда и понимает, что бред — это то, что он сейчас говорит. — У тебя был кто-то до меня? — спрашивает он с какой-то грустью. За столько лет он ни разу не спрашивал его об этом. — Это физически невозможно. — отвечает Сок монотонно. Адачи поднимает на него полные тоски глаза, которыми просил его снова сказать ту фразу. Они долго смотрят друг другу в глаза, и подбородок Юто вдруг начинает дрожать. Внутренние уголки бровей ползут вверх, и Чон сильно бьёт по подлокотнику так, что японец подпрыгнул, и так, что, казалось, тот треснул. — В чём смысл, если ты не доверяешь мне? — ровно говорит он, придвигаясь к нему ближе. — Я доверяю... — быстро моргает тот, опуская глаза. — А к чему тогда это всё? Мне не сложно сказать „Я люблю тебя”, и я сделаю это с удовольствием. — он встаёт на колени между ног Адачи и обхватывает его лицо ладонями. — Посмотри на меня. Японец поднимает опухшие глаза на него и сразу получает поцелуй в родинку над глазом. Усок ещё раз заглядывает в его глаза, замечает слезу, что потекла по щеке и от самого внутреннего уголка глаза сцеловывает мокрую дорожку до губ. И с каждым коротким поцелуем в тёплые губы, выдыхает это настоящее «Я люблю тебя» и любит. Четверг. Чон всегда очень завидовал Юто. Людям всё так легко даётся... Захотел — влюбился, захотел — разлюбил. Ему нравилось в нём абсолютно всё. Как же так можно? Как же так получилось, что он любит каждую его привычку, тон кожи, манеру говорить, толщину пальцев, исключительно всё. Когда он, словно ребёнок, носится по лесу с сачком, пытаясь поймать бабочку. Или когда поздней осенью идёт дождь, и Адачи выбегает на улицу, подставляя лицо под крупные капли, а потом заботливо перекладывает чевячков обратно на траву, чтобы он же сам на них не наступил. Или когда Юто, как сейчас, лежит под солнышком в одних только коротких шортах, будучи на половину в тени ели. Забавные вздрагивания, когда на голую спину падает шишка, потягивания, то, как он мило болтает ногами, отложив книгу и перебирая пальцами иголки в траве. Усоку всё это нравилось. И за столько лет не надоело. Да и вряд ли надоест. Он слышит, как тот тихо поёт одну из его песен, и улыбается. Открывает окно и зовёт его в дом. Они ужинают, и Сок ещё несколько часов намывает его в ванне, глупо улыбаясь, когда тот пищит от щекотки. Темнота. Лишь жалкий кусок света на полу от фонаря на улице. Чон сидит на краю кровати и смотрит себе под ноги. Дверь с тихим скрипом открывается, и на пороге появляется японец, укутанный в большое белое полотенце. Молча идёт к кровати, скидывает единственную вещь, скрывающую его наготу, и мягко садится на колени, смотря на широкую исцарапанную голую спину. Вздыхает и ложится. Усок поворачивает голову, во все глаза следя за паром, исходящим от голого тела, и понимает, что сейчас сорвётся, потому что Адачи лежит так красиво, казалось словно кукла, а к мягкой тёплой коже — просто руки чешутся! — хочется прикоснуться. — Хозяин, можно мне... Юто закидывает ногу на его плечо и краснеет от нарастающего темпа и острого, словно осколок вазы, которую они только что разбили, взгляда. Этим взглядом Чон скользит по вздымающейся груди, то и дело подпрыгивающему низу живота, подрагивающему члену и застревает на бёдрах. Мягче их, разве что, только облако. И он сильно сжимает челюсти, чтобы не сорваться. Потому что Адачи так аппетитно выгибает шею и спину, что, казалось, делает это специально. Но на самом деле он просто уже не может держать себя в руках. Секс без яда в его крови очень редкий. А также нереально желанный. Потому что, к примеру, сейчас у Юто просто сводит ноги от удовольствия. Эти моменты, когда он чувствует каждый его сантиметр, что отдаётся неимоверным блаженством, чувствует, как стенки раздвигаются, принимая всю его не маленькую длину, чувствует это пьянящее трение. Поэтому все его мысли сейчас заняты только сексом и похотью. И Адачи, до хруста выгнув спину, стонет, словно девочка в самом дорогом и годном хентае. Сок грубо берёт его за челюсть и заставляет посмотреть в свои глаза. И этого хватает, чтобы он кончил, высоко пропищав это «Я люблю тебя». Адачи содрогается от грубого толчка и морщится, чувствуя внутри сперму. Суббота. Утром Юто проснулся один. Его снова не было рядом. Каждый раз, когда Усок покидает его ночью, ему снятся кошмары. Не плачет, чтобы тот его не слышал, и тихо идёт в свою комнату. Есть то, от чего Сок не мог устоять когда-то. Сейчас просто их отношения стали более мягче, они не занимаются сексом, они занимаются любовью. Хоть и кажется, что их жизнь — это одна только страсть и похоть, но на самом деле обстановка в их доме очень уютная и пахнет любовью. К примеру Адачи сейчас глупо улыбается, вспоминая, как тот тогда мягко гладил его бёдра. Как Чон целовал его эту самую чувствительную зону. Да, целовал, со всей любовью. Эта страсть лишь показатель того, насколько их любовь велика. Это единственное существенное доказательство их чувств. Это меньшее, что они могут сделать друг для друга. Пожалуй, есть ещё способ ощутить это физически. Разлучиться. Но об этом уже было сказано, не самое лучшее чувство, эта Связь, когда между ними расстояние. И вот когда-то, когда они были ещё молоды, была одна вещь, которая могла зажечь Чона как спичка свечку. Как спичка очень длинную свечку, на очень долго. Японец не понимает, почему вдруг они забыли об этом. Видимо, потому что эта спичка не нужна. Любовь между ними — слишком длинная свеча. Она горит, не переставая ни на секунду. Пора бы слить воск и дать огню свободу. 23:45. Усок останавливает запись, прислушиваясь. Плевать, что на полуслове. Плевать, что потом он не сможет вступить, и этот момент придётся перезаписывать. Ещё пятнадцать минут, а он уже слышит его тихие, словно кошачьи, шаги. Тише! Из-за мыслей он не слышит. Выбрасывает из головы всё, кроме тихих передвижении сверху. Вот, идёт по длинному коридору. Сворачивает и на носочках, совсем тихо, повиливая бёдрами, идёт по лестнице. Что же он задумал? Чон задерживает дыхание. Боже... Как же тяжело тот дышит... Да он сильно возбуждён, сердце колотится как бешеное! Всё ближе. И ближе. Сок настораживается и даже боится, только сейчас осознав, что его шаги слишком тихие и мягкие. Дверь отворяется, и на пороге стоит Юто. Чон встал, неуверенно кланяясь, но тот жестом руки заставляет его сесть обратно. Он быстро бросает взгляд на монитор компьютера, ужасаясь в голове. Десять минут. Ещё целых десять минут, а он уже хочет наброситься на Адачи. Тот довольно ухмыляется, заметив эту неуверенность в его глазах, и не двигается. А Сок в тусклом свете монитора замечает то, от чего в его домашних шортах стало так узко, что он стиснул челюсть. Как же давно он их не видел. Японец за столько лет ни капли не поправился, а наоборот, кажется похудел. Мышцы пропали, взгляд со временем стал более женственнее, да и он сам стал женственнее. Раньше его тело было в прекрасной форме: рельефные руки, накаченные бёдра, пресс. А сейчас: его руки стали донельзя тонкими, плечи хрупкими, потерявшими свою былую широту, бёдра мягкими, а живот плоским. Загляденье. Аппетитные бёдра совсем близко к стоящему члену были обтянуты кружевной белой тканью, и именно поэтому Усок сейчас сильно сжимает челюсти и боится. Кажется, он понял, что тот задумал. Ну хорошо. Хотел поиграть? Будет ему игра... Воскресенье. Чон смотрит в его глаза абсолютно без эмоций. От чего-то японец думал, что тот будет чуть ли не на коленях перед ним ползать. Юто считает в голове... Что такое? Он уже давно должен был наброситься на него! Вместо этого Сок с ухмылкой смотрит ему в глаза, прогоняя всю его уверенность и говоря глазами, что ему нужно делать. И Адачи, вдруг покраснев и возбудившись ещё больше, встаёт на колени. — Так жалко выглядишь сейчас... — улыбается тот. — Но, — манит его к себе, и японец, словно, кошка приближается к нему, располагаясь между раздвинутых ног. — Твой план удался. Усок нагнулся, взял его за челюсть и заглянул в самые глаза. Юто отводит взгляд, понимая, что проиграл и выиграл одновременно. А Чон выпрямляется, демонстрируя то, как он возбуждён. И Адачи краснеет так, что в обычное время тот подумал бы, что он заболел. Понимая всё по этой сумасшедшей ухмылке, неуверенно берётся за резинку свободных шорт и немного припускает, выпуская его орган из столь мешающего плена и смотря прямо в его глаза. Он не стесняется Сока. Ни капли. Он его любит. А ещё он любит его член... Смотрит на багровую головку в свете монитора, и всё тело вдруг охватывает неистовое желание. И Юто, облизнувшись, языком, не отрываясь, прошёлся от самого кончика до основания. Взял крепко руками и обхватил головку губами, как в первый раз пробуя на вкус его предэякулят. Пальчиками надрачивает и, взглянув в его глаза кокетливым взглядом, убирает руки и заглатывает полностью. — Как же я люблю твоё горлышко... — басисто тянет Чон. Адачи довольно улыбается и, опустившись к основанию одними губами и выстанывая от его члена на своём лице, прикусывает у основания. Сок не выдерживает и за волосы грубо оттаскивает его от своего органа. — Встань. — сквозь зубы приказывает он. Тот встаёт с колен, и его небрежно разворачивают. Усок гладит его бёдра, вспоминая те ночи, когда они были молоды. Чувствует эту приятную ткань — даже запах тот же — и оттягивает край. Адачи тихо кратко выстанывает. И Чон припускает белую ткань, немного раздвигая его ноги и ухватываясь за бедро, и кусает его. Грубо и резко. Юто передёргивает, и он громко протяжно стонет. В следующий миг Сок кидает его на свою кровать и нависает сверху. Вгрызается в плечо, поджимая его ноги к животу и, смазав член плевком, медленно входит, под аккомпанемент короткого писка. Невольно в голову закрадываются воспоминания. Каждый раз после оргазма и короткого перерыва, он стягивал зубами эти белые чулки до колена, а дальше руками, начиная рассказывать какую-то историю. Адачи улыбался, иногда смеялся. И этот раз не исключение. Пусть прошло уже много лет, атмосфера, казалось, всё та же. Они молодые, любящие после бурного секса лежат вот так, и Усок рассказывает историю о его сестре. Как она однажды перепутала своего парня с каким-то мужчиной и повисла на его шее, целуя в щеку. Они смеются, и Адачи довольно улыбается на его руках по пути к их комнате. Среда. Юто прекрасно знал, что когда Чон выпьет крови, он становится слишком болтливым. Может говорить без умолку о чём угодно. О том, что ему снилось, о том, что чувствует в данный момент, о том, как мучал дома кота. И японец подумал... А ведь он ничего толком не знает. Ни сколько ему лет, ни то, как зовут его отца, ни то, какого цвета этот кот. Это всё ерунда, но почему-то от мысли, что он этого не знает, делалось как-то не хорошо. Адачи идёт по коридору босиком, думая об этом, и сведя брови, принимает решение. — Усок! — громко зовёт он, смотря на дверь в его комнату. Та почти сразу открывается, и изнутри высовывается Сок, непонимающе смотря на него. Юто раскидывает руки в стороны и бежит к нему, запрыгивая в объятия. Чон, пугаясь его, обнимает в ответ, слыша вскоре тихое на ухо: — Укуси меня. Прямо здесь. Сейчас. Хочу этого. Сок, не смея ослушаться, прижимает его к стене, перемещая руки со спины на бёдра. Адачи ахнул, наклоняя голову в бок и тихо выдыхая, когда клыки протыкают его нежную кожу над ключицей. Усок чувствует губами тепло, отстраняясь, и тот, запуская руки в его волосы, возвращает на место, дрожащим голосом отрезая: — Пей. Чон, доверяя ему, набрасывается на его шею, словно голодающий несколько дней зверь. Он не зверь, но порядком изголодался по нему. В последний его выходной Юто пришлось уехать из-за работы в Корею, и тот действительно голодал уже около недели. Казалось, его вкус со временем меняется, становится более пряным, и так сложно сдерживать себя, когда он вот так сладко стонет, а на языке становится всё горячее и слаще. — Ещё.. — шепчет японец, когда Сок отстраняется.  Тот, подчиняясь, вгрызается с другой стороны прямо в шею, продолжая. Чувствует, что того гляди упадёт и уронит его, но, быстро взяв себя в руки, сильнее вжимает Адачи в стену. В горле приятное тепло, градус растёт, тот над ухом кратко, не переставая, стонет. И вся настороженность Чона куда уходит вместе со здравым умом. Вгрызается глубже, от чего тот дёрнулся, и пьёт так, что, казалось, кожа под его губами давно окрасилась в фиолетовый. Когда он начинает вытворять что-то нереальное языком, они оба понимают, что уже хватит. Усок отстраняется, отшатывается и, прислонившись спиной к стене, сползает вниз. Юто повторяет за ним, садясь на пол напротив него, и, зажав шею чёрной футболкой, тяжело дышит. Закатывает глаза, начиная дышать чаще, и, крепко взявшись за колени, пискнув, кончает. Опускает глаза на короткие домашние шорты и поднимает обратно на Чона, который пошатывался, будто под какой-то дурью. — Сколько тебе лет? — Сто восемьдесят шесть. Адачи долго смотрит на его поблёскивающие губы в полумраке коридора, затем подходит совсем близко так, что Сок почти упирался носом ему в живот. — Самое страшное... Ужасное.., что ты хочешь сделать со мной... Что это? Усок долго смотрит на его гладкие красивые прямые ноги, думая. Самое ужасное? Накричать на него, пожалуй. Он ненавидел, когда Юто плакал. Или... Или он о..? — Хм... — Нет, стой! — прерывает его японец, хотя тот и не знал, что ему говорить. — Сделай это со мной! Сейчас! — Нет, Господин. Предлагаю дождаться воскресения. — спокойно говорит Усок. — Сейчас мои руки связаны, — протягивает он свои костлявые кисти рук. — Если Вы помните. — добавляет, подняв на него глаза. — Да прекрати уже! Прекрати называть меня так! Надоело! — кричит Адачи. — Довольно этих Правил!.. Чон ухмыляется, облизывая пересохшие губы после такой речи. Может.., действительно, хватит? Что это за бред? Юто может и кажется порой ребёнком, а порой и маленькой девочкой, но он на самом деле очень взрослый и серьёзный. И это решение может оказаться верным. Суббота. Так вышло, что сегодня Адачи нужно на приём. Юбилей компании и всё такое. На это было потрачено слишком много денег, чтобы не присутствовать там. На сборы ушло почти два дня: подобрать костюмы, чтобы соответствовать друг другу, сходить в салон, и, конечно, подготовиться морально. То есть продумать свою речь. Юто не очень любил говорить и говорил немного. Единственный, с кем он мог говорить часами — это Усок. И то (!) после секса. А здесь. Сотни глаз будут уставлены на него. Любая ошибка испортит всё. Поэтому он, иногда срываясь на вопросы Чона, долго репетировал то, что будет говорить. И вот наконец на часах стукнуло четыре. Японец, запаниковав, побежал собираться, только пробегая мимо зеркала, осознав, что он уже давно собран. Волосы лежат идеально, глаза будто не его, накрашены великолепно, костюм сидит будто сшитый на него (а так оно и было), и он на секунду расслабляется, любуясь собой в зеркале. Но тут Адачи вспоминает кое-что и бежит вниз. Врезается по дороге в грудь Усока и осматривает его на предмет изъянов. И их не было. Сок выглядел великолепно. И Юто не сдерживается и целует его так мягко и медленно, обхватив его красивое лицо ладонями. Когда они появляются в особняке, который был снят на этот вечер, никто даже не хлопает. Все были так восхищены, что просто в ступоре не знали, аплодировать или нет. Смотрелись они нереально гармонично. Чёрные костюмы, белые рубашки, белые запонки у Чона, красные — у Адачи. Он снимает пиджак, немного закатывая рукава, ему жарко. Сок поправляет красный галстук, замечая, что ниже всех упала челюсть у того смазливого китайца, и японец, повторив за Усоком, поправил свою бабочку того же цвета. Пройдя немного дальше к невысокой сцене, Юто вдруг осознал: Сейчас ему нужно будет сказать свою речь. Страх сковал конечности. И он бы так и стоял, оглядывая толпу, если бы не заметил Чона, что так мило улыбался и демонстрировал ему сердечко из двух пальцев. Адачи вдруг, осмелев, головокружительно улыбнулся, заставив всех взорваться аплодисментами, и, ещё раз взглянув на Сока, начал свою столь продуманную до мелочей речь. Говорил он много. Иногда даже шутил, отходя от темы. Ну, а в целом, он поблагодарил всех, кто работал и будет работать в его компаниях по всему миру. Поблагодарил за верность и тяжёлый труд и, взглянув на Усока ещё раз, честно сказал, что любит свою работу, любит всех, кто сопровождал его на этом пути. Как только весь зал вновь осветила его улыбка, все просто не знали, как реагировать. Только один этот Китаец, рыдая как ненормальный, хлопал ему, заставив этим  всех за ним повторить. И вот все уже около минуты аплодируют ему, кто-то плачет, и Юто действительно чувствует, что дорог всем этим людям. Сколько бы он не вливал в Чона своего розового полусладкого, тот всё не пьянел. Он и не опьянеет. Но Адачи упорно продолжал заполнять его бокал вином до краёв. Вот так и прошёл этот прекрасный вечер. Японец с красными щеками дошёл до машины, пока Усок — под предлогом "Я в туалет" — зажимал того Китайца в углу. Вот он идёт, ухмыляясь, и садится за руль. На самом деле он ничего такого с ним не делал, просто припугнул, что все следующие разы он будет вместе с Адачи, напоследок, ярко улыбнувшись, демонстрируя свои "зубки". И вот он заводит машину, сразу трогаясь, рукой нащупывая, что тот пристегнулся. И они долго едут в тишине. Юто сидит у открытого окна, порой перекладывая чужую ладонь с ручки КПП на своё колено, и уже трезвеет. Щёки всё так же красные, но здравый ум к нему потихоньку возвращается. Когда они оказываются на пороге дома, Адачи вдруг начинает бояться. Он все эти дни думал о их разговоре тогда и за этот вечер действительно успел забыть. Но сейчас, когда тот вот так медленно снимает пиджак и разувается, вспоминает и вспоминает также о том, который сейчас час. Как раз таки ровно без пяти минут двенадцать. И он хочет. Хочет и боится. Не знает, что его ждёт. Воскресенье. Они идут в комнату, где Юто начинает снимать всю одежду с себя. Усок смотрит на него — словно в тумане — сидит, видит, как тот раздевается догола, раздвигает его ноги, садится на пол. Чон кончает раз, два, поднимает его за волосы, слёзы, он лежит, словно сломанная кукла, косо выгнув спину. А дальше Сок вообще ничего не помнит. Тот суёт ему смазку, в воздухе веет ананасом и кровью, он двигается быстро, — всё-таки порвал! — в бешеном темпе, кусает его, через пелену в ушах слышит его крики, ускоряется. Творится хаос и, в то же время, всё так правильно и так, как нужно. Что вообще с Усоком такое, никто не знает. Он словно выпил около литра крови и сейчас пьяный донельзя. Хотя он уже движется к этой цели, медленно посасывая крови из его груди — прямо над соском, трахая так, словно ненавидит его. Трахает быстро, глубоко. И японец кончает так, что попало даже на лицо, Чон опускается к нему, слизывая, и возвращается к его груди, кусая под другим соском и продолжая кончать в него. Делает с ним всё что вздумается, целует там, где вздумается, кусает там, где захочет. — Потому что это всё — моё. — озвучивает он свои мысли низко и протяжно. Переворачивает его на спину и берёт за волосы, начиная натягивать на член. Юто кончил уже... В шестой раз? И когда тот кончает следом, закатывает глаза, потому что он полон до пределов его спермой. А потом. Он, кончив, вгрызается в его холку так сильно и глубоко, потянув, словно за шкирку, что Адачи, громко взвизгнув, отключается от боли. Понедельник. Юто сидит на кровати, всё ещё корчась от боли в абсолютно всём теле. Он встал очень рано. Сидит, осматривает тело в бинтах, Чон рядом лежит спиной к свету, — не спит. — и японец вдруг бьёт его по спине со всей силы ладонью. Тот, хоть боли и не чувствует, сморщился. — Ненавижу тебя! — вытирает он нежеланные слёзы. Бьёт ещё и ещё, встаёт и хлопает дверью. Сок встаёт и бежит за ним. — Ты же сам просил! — кричит он вслед, нереально пугаясь за него. Пахнет так, словно Усок вчера оторвал от него целый кусок. Адачи бежит, морщась от боли, не может терпеть и садится на стул, облокачиваясь о стол. — Монстр... — вытирает он слёзы не от боли в теле, а от боли в сердце. Юто никогда не задумывался, что любит чудовище. Никогда не думал, что тот, кого он так любит, может сделать с ним такое. Чон сбегает по лестнице, смотрит на него. — Убирайся из моего дома. Не хочу тебя здесь больше видеть. — говорит тихо тот, отворачиваясь. Такое чувство... Будто его обманывали всё это время. — Я устал... — От чего? — зло отвечает Сок, явно не желая продолжения разговора. — От всего этого, Усок. — тяжело выдыхает он со всей серьёзностью в голосе. — Я полюбил не чудовище. Хотел связать свою жизнь не с монстром. — говорит он, уже не плача. Это просто глаза мокрые и даже уже не красные. Просто полные печали и тоски. Тоски, казалось, по их прежним ночам. Когда самое страшное, что мог с ним сделать Чон, так это оставить засос где-то на бедре. — Мне уже надоело... — То есть семьдесят лет тебе нравилось, а сейчас надоело?! — пытается держаться он. — Семьдесят? — глаза Юто нереально щипит от слёз. Он быстро моргает, пытаясь не плакать. — Да, сегодня ровно семьдесят! — кричит тот, направляясь мимо него к шкафам с посудой. Достаёт один стакан и громко ставит его рядом с Адачи на стол, казалось, тот даже треснул. — Двадцать пятое мая! — говорит он сквозь зубы, стараясь держать себя в руках. Потому что в руке нож, а в голове странные мысли. Так, стоп! Мысли? Какие, к чёрту, мысли? Неужели он и вправду чудовище, раз думает сейчас о таком? Глаза начинает щипать, и Усок со всей силы вонзает нож в ладонь, смотря на свою кровь, что быстрыми струями бежала в стакан. — Сегодня ровно семьдесят лет. — говорит он тихим хриплым голосом, выделяя каждое слово. Стакан наполняется быстро, и Сок пережимает ладонь полотенцем. Ставит его рядом с Юто, и тот не поворачивается. Не хочет смотреть на него или выпивать это. Хочет умереть, правда. Чтобы не было плохо ни ему, ни Чону. Потому что он всё же его любит. И понимает, что говорит чушь сейчас. — У тебя есть два часа. — всё же говорит он, вставая со стула. Идёт, пошатываясь. Поднимается по лестнице, а дальше. Лучше бы он молчал. Понепонепонесрсрвввввторррчтчтпппптницабббсенье77777111111000000. Юто смотрит в зеркало. В очередной раз вырывает седой волос на голове. В очередной раз осматривает свои руки, видит глубокие морщины. Выходит из ванны, идёт по коридору. Видит дверь. Разворачивается. Идёт к кухне. Стакан. Он так и стоит там. Это свойство крови вампиров, она не портится. И он так и стоит там, где оставил его Усок. Адачи смотрит долго, вспоминая недавнюю картину в зеркале, и решает всё же выпить. Пьёт залпом. Идёт обратно на диван, где лежал до этого весь день. Бешенный стук сердца. Ему так плохо. Снова. От простой заложенности это переросло во что-то непонятное. Он лежит на диване под несколькими одеялами и чувствует, что ему уже легчает. Может быть это и прекратится... Наверху слышится звук разбитого стекла, и он бежит туда, преодолев свою болезнь. Голова роковой красотки с длинными рыжими волосами лежала прямо на его дорогом паркете. Тело сковывает страх и недомогание просто уступает ему место, уходя куда-то на второй план. Он тихо подходит к разбитому окну и видит там мужчину, что держал в руках безголовое тело. Секунда, и в щёку прилетает большой камень. Идёт кровь, он отлетает от окна и, стараясь стоять на ногах, не знает, что ему делать. Всё же берёт себя в руки и идёт вниз за телефоном. На улице слышатся крики, и он ускоряет шаг. Уже почти дойдя до тумбочки, чувствует непреодолимое желание открыть дверь. Подчиняется ему и медленно, словно завороженный родной ноткой в этих криках, идёт к двери. Она отворяется, и он понимает, почему его так тянуло открыть дверь. Весь проём заняли огромный рост и широкие плечи. Кровь бежит с виска, и он падает. — Усок! Адачи бежит на кухню, руки трясутся. Всё как по сценарию. По давно написанному сценарию. Юто вдруг вспоминает молитвы и в голове начинает просить Господа, чтобы тот ещё хоть чуть-чуть подождал и оставил ему Чона, он знает, что делать и как спасти его. В это время полными слёз глазами он ищет нож. Ах, вот же он. Там где его и оставил сам Сок. На столе, в его крови. Японец быстро хватает его и бежит обратно. Падает на колени, с размаху прямо в ладонь. Слёзы бегут, его трясёт. И Адачи щепчет ему в лоб всякие нежности и это чёртого: "Только не умирай..." 71. Усок стоит посреди прекрасного цветочного сада, оглядываясь по сторонам и вдыхая этот медовых запах цветов. Многое изменилось. Их вечера изменились. Задний двор превратился в вот такой прекрасный цветочный сад. Асфальт покылся мхом — по нему весело бывает ходить без обуви, босиком. И они оба изменились. Солнышко спряталось за тучами на секунду, и Чон радостный сейчас стоит, улыбаясь. Тем временем Адачи, что ждал его, замечает это в окно и выбегает прямо полу голый, без штанов. Ярко улыбается, обнимает его. Они оба всё так же молоды, любят друг друга. И решение об отмене правил было действительно верным. Пускай поначалу и ужасным, но это дало им обоим понять кое-что важное. И хорошо, что они поняли это. Усок не монстр. А Юто не вещь. Всё изменилось. Их вечера не полны похотью и страстью, как раньше, а полны любви и нежности. Сознания обоих полны любви и нежности. И это, чёрт возьми, так хорошо. В доме стало чище с возвращением Чона; они всё-таки поженились. И всё хорошо. Просто.. Лучше и не придумаешь.