Всë хорошо

Ванна с цветами или чай со спидами — Покажи свои тайны. Докажи, что я крайний Череды из свиданий. Мы давили, летали — Но тобой хочу заполнить пустоту! *       Стоя в прихожей, я наблюдал, как Марина, еле шевеля пальцами, натягивает ботинки на толстой подошве. Её немного вело из стороны в сторону, но она не убилась до полусмерти и вполне себе соображала. Возможно, именно поэтому, когда я отпустил её волосы на кухне, она просто вытерла губы тыльной стороной ладони и направилась к выходу. Как ей и было сказано, в принципе.       Куртка скрыла плечи, сквозь кожу которых просвечивали тонкие кости, Марина застегнула молнию и повернулась ко мне, видимо, попрощаться. И в этот момент меня просто перекрыло.       Я плохо осознавал, что именно делаю. Знаю только, что кинулся на Маринку, прижимая её к стене и, давясь слезами, утыкался лицом ей в плечо, умоляя не уходить. Чётко помню, как чувство приближающегося одиночества с новой силой захлестывало меня, и я впивался пальцами в её спину, заходясь рыданиями и мелкой дрожью. На меня снова накатила обида и боль, непонимание, чем я заслужил такое отношение Дани к себе, перед глазами мелькали флешбэки проведённых с ним дней и ночей, выжигая во мне дыру, которую я буквально чувствовал физически. Я не затыкаясь выговаривал всё, что произошло, а Марина в ахуе слушала.       В следующий момент мы сидели на полу, она растерянно гладила меня по голове, а я продолжал цепляться за неё как за последнего человека в этом мире. Я на полном серьёзе осознавал, что уйди она — и я больше не выдержу. Марина вытирала мои слёзы и что-то говорила, тоже плача, я не разбирал её слов, будучи всё ещё в истерике и коматозе. Не помню, как это произошло, но мы впервые за всё время поцеловались, то вгрызаясь в обкусанные губы друг друга, то едва касаясь, нежно и осторожно. Она не ушла в тот день. И на следующий тоже. И потом.       Уже успокоившись после поцелуев в прихожей, я курил, сидя на столе, а Марина, всё так же в куртке и ботинках, стояла рядом, касаясь дрожащими пальцами моего уха. Только что мы догнались, и теперь она наверняка плохо видела, потому что время от времени её рука просто пролетала мимо.       — Ты же понимаешь, почему я осталась? — я слышал её голос, словно находясь под водой. Он звучал гулко и отовсюду.       — Да, — я и сам звучал не лучше. Мысли путались, а воздух словно превратился в горькое тягучее желе, — потому что ты ебанутая.       — Потому что даже ты относишься ко мне лучше, чем остальные. Хотя бы не врёшь. И вообще… Я бы хотела быть с тобой. Мы ведь с тобой сейчас в одной ситуации, да? Оба одиноки. Оба несчастны. Я понимаю тебя как никто.       Я издал вялый смешок, на большее сил просто не было. Быть со мной… Тупая, тупая сука. Красивая, нежная, безбожно тупая сука. Что она может знать о том, что я чувствую? Ни-ху-я. А я заполню пустоту шалавой; А я заполню пустоту шалавы. И мне ничего не мешало, Меня так давно не влюбляло.*       Какой бы пизданутой Марина не была, я был рад, что она осталась здесь, со мной. Она даже пыталась готовить какие-то завтраки, едва стоя на ногах у плиты и бесконечно шмыгая носом, которому наверняка было оверхуево. Обнюханная до белых соплей, она обнимала меня когда было совсем ебано и целовала в лоб, а я старался задушить в себе садиста-психопата и не затрахать её до смерти. Я пытался отвлечь себя, проявить к ней какую-то заботу. Она дрожала от моих поцелуев в шею и ниже, а я всё равно думал о молочно-белой коже Дани и его запахе. Маринка едва сдерживала крики от оргазмов, а я — слёзы, которые то и дело подступали вместе с воспоминаниями. И меня ни на секунду не отпускал вопрос — почему, блять?! Трахаемся в слюни. Мефедроновые будни. Снова трахаемся, курим, сука, трахаемся, курим Заебала эта дурь. Я вызываю тебе Uber. Я тобой уже заполнил пустоту*       На третий день стало как будто бы легче. На четвёртый я обнял её первый, и она подарила мне очередной поцелуй с привкусом мефедрона. На пятый я, проснувшись раньше, даже гладил светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и прислушивался к едва уловимому дыханию. На шестой мы улыбались друг другу и думали, как объяснить её родителям, куда она делась, отключив телефон и не появляясь в школе. А на седьмой, вечером, мне позвонили.       Я, едва не падая от лютого объебоса, которого с трудом добился дорогой и коктейлем из воды и кристаллов, старательно взбивал пену шампуня на волосах, когда телефон, лежащий на стиралке, завибрировал. Пришлось экстренно споласкиваться и, держась за стенку, хватать трубку. Глаза не желали фокусироваться на дисплее, и я, забив на всё, принял звонок.       — Алло?       — Малой, трубку только не бросай. Приезжай, пожалуйста. Я так виноват перед тобой. Прошу тебя, приедь. Я кретин последний, я так тебя люблю. Приезжай.       Меня словно прошибло током, и я не удержался на ногах, в последний момент найдя рукой унитаз и сваливаясь на него. Уже ставший родным низкий голос. Тревожный, взволнованный. Любящий. Как и раньше.       — Хорошо, Дань. Скоро буду.       Марина сидела за столом и расчёсывалась, когда я, как ошпаренный, вылетел из ванной. Я обещал ей, что мы прогуляемся вечером, вот она и готовилась впервые за эту неделю выйти на улицу. Да и я, собственно, только поэтому пошёл смывать с себя запах аммиачной наркоты.       — Ты всё? Я тоже, наверное, часика через пол двинем? Как раз стемнеет, сильно палиться не будем! — затараторила Маринка. Судя по неумеренной активности, её неслабо пёрло на попиздеть, и в последнее время я её поддерживал в этом, но теперь она снова казалась мне бесконечно тупой и бесполезной шкурой.       — Я ухожу сейчас. Собирайся давай, мне надо торопиться, — я швырнул ей куртку и, дрожа от нетерпения, влез в чистую одежду. Он любит меня. Он скучал. Я же знал, что это всё просто какая-то тупая ошибка, недопонимание, бред!       — В смысле? — Марина поймала брошенную мною шмотку и растерянно посмотрела на меня. — Ты же обещал, что мы сейчас бахнем и погуляем по набережной.       — Нет. Вали домой. Мне срочно нужно ехать, — я спешно зашнуровывал кеды, даже не стараюсь сдерживать счастливую улыбку. — Давай, давай, уëбывай. Погостила и нахуй. Меня любимый человек ждёт. А ты пиздуй обратно в свою сопливую несчастную жалкую реальность.       Повторять не пришлось. Она пронеслась мимо меня вихрем, даже не обулась. Лишь подхватила ботинки и вылетела в подъезд, роняя слёзы. Мне было совершенно похуй. Меня ждал Даня.

***

      Серебристая камрюха вяло тащилась по городу, а я едва не подпрыгивал на месте, неотрывно глядя на последний входящий вызов. Даня, Данечка. Мне не верилось, что вот-вот я снова увижу его, красивого и любимого, с нереальными глазами и потрясающе мягкими губами. Укол отвращения к себе — как я вообще мог прикасаться к Маринке? Она ведь даже близко не то, что я хотел. Не то, что я любил. В любом случае, свою функцию она выполнила и теперь мне на неё совершенно насрать. Главное — Даня, Даня, Даня.       Плевать, что там у него случилось, он наверняка объяснит свою грубость. Всякое бывает. Если бы мы поговорили тогда, наверняка бы этого разрыва не случилось. Он вспыльчивый, эмоциональный, человек-настроение. А я долбоёб, который не смог поймать волну и подстроиться. Я смогу всё исправить, всё будет хорошо.       Водитель прибавил звука на магнитоле, и на весь салон прогремел голос Пирокинезиса: Смотри, я бухаю без паузы и выгляжу, будто покойник Смотри, я не стильный, смотри, я одет будто со скотобойни Смотри, как мне похуй, я выпил всё что было на барной стойке И не надо любить меня, и никогда ты, девчонка, не пой мне о том Как правильно жить — я сам разберусь как убить себя надо потом Увидеть всё то, чего стоишь ты хватит лишь одного взгляда, и то Понять, что я будто в колодках не сможет твоя черепная коробка И это моё всё искусство — порок Скажу лишь одно: Не люби меня сука — я проклят**       Я тихо засмеялся сам с собой — конечно, проклят. Так или иначе, мы все — проклятые. С почти не работающими дыхалками, отказывающей печенью, со зрачками размером с тарелку и вонящие смесью перегара, мефедрона, амфетамина и травки — проклятые. Но любящие, блять. И любимые. А важнее что? А нихуя. Жаль только, что я не понял этого раньше. Без любви всё нахуй не имеет смысла. Ловлю кайф и кураж Да, я оторванный, да, я — алкаш И всего ты словами тут не передашь Посмотри на меня — это ёбаный гранж И то что ты любишь, придурок Я трахал искусство, я трахал культуру Я трахаю жизнь, и тебе не в упрёк Я скажу лишь одно: Не люби меня сука — я проклят В этой жизни короткой я делаю всё ровно наоборот И не сдохну никак, ничего не берёт И запомни одно — не люби меня, сука, я проклят**       Я буквально швырнул в водителя купюру со следами наркоты и пулей вылетел из машины. Клуб как всегда переливался всеми цветами радуги. Секьюрити приветливо кивнул мне, но я проигнорировал его жест, почти бегом направляясь в кабинет директора. Мысленно я уже обнимал его за крепкую шею и покрывал поцелуями вечно подкрашенные нежные губы. Рывок двери на себя — и я застыл на пороге, не веря, что это всё происходит на самом деле.       Даня сидел на собственном столе с ногами, держа в руке бутылку водки. Как всегда словно сошедший с обложки, он протянул ко мне руки, и я, захлопнув дверь, рванул в его объятия. Как же, блять, я скучал.       Одежда летела куда-то к ебеням, я видел, как в практически полной темноте лихорадочно сверкают его глаза и как шевелятся губы, когда он говорит мне что-то. Задыхаясь от удовольствия и наплыва эмоций, так долго находившихся где-то очень глубоко, я почти плакал от счастья, обхватывая его бёдра ногами и переплетая пальцы наших рук.       Мы курили прямо в кабинете, наспех одевшись и переводя дыхание. Даня прижимал меня к себе и, тяжело дыша, смолил сигарету.       — Ты дашь мне возможность объясниться? — его голос заставил меня вздрогнуть.       — Конечно. Говори.       — Ты, наверное, понял уже, что у меня был ещё один любовник?       Я отстранился и кивнул, ощутив сдавившую рёбра петлю ревности. Конечно, я это понимал. Не знал наверняка, но подозревал каждый раз, когда она уезжал «по работе» без меня. Даня смахнул чёлку со лба и продолжил:       — Имей в виду, я сейчас говорю с тобой откровенно. У нас с ним был общий бизнес. Не сказать, что очень крутой — просто пара ресторанов. Так вот, я не мог определиться, к кому из вас душа лежит больше. В итоге, выбрал его. Там ведь и деньги, и вообще… Ты понимаешь?       Я отодвинулся дальше, с трудом превозмогая чувство отвращения. К Дане, к его словам. К самому себе.       — Конечно, блять, значит, я нахуй пошёл тогда сразу, да? А зачем ты вообще, блять, ко мне тогда подошёл? Нахуй слова вот эти всё громкие? Ты же говорил, что любишь меня!       — Не кричи. Конечно, люблю. Просто я идиот и сделал неверный выбор. И поздно это понял. Чуть ему что-то не понравилось — и он послал меня, даже не попытавшись вникнуть. И только тогда я понял, что ты ведь не такой. Ты бы выслушал меня, ты бы понял. Не зря ведь я тебя заметил тогда, и глаза твои, и вообще… Я же говорил, влюбился в тебя сразу, как увидел. Такой торчок малолетний. Ебать и плакать. Извини меня, малой, я такой кретин.       С каждым его словом меня пробивала дрожь. С одной стороны мне было до удушья больно слышать это всё, а с другой… Я не простил бы себе никогда, если бы проебал его снова. Вот такого — мягкого, доброго и целующего мои руки, покрытые шрамами.       — Ладно… Только скажи… Почему вы расстались? Какую хуйню ты спорол? И нахуй ты меня тогда ударил? — я смотрел на него, закусив губу в ожидании ответа. Сердце бешено колотилось — сейчас я должен поддержать его. Что бы он не сказал. Я буду рядом, блять, я приму его, даже если он окажется серийным убийцей. Лишь бы только всё было хорошо.       Даня в ответ усмехнулся и открыл ящик стола. Я словно в тумане видел, как он достаёт из него жгут, шприц, ватку и пакетик с чем-то, что я не мог разглядеть в полумраке.       — Да, малой, ты сейчас всё правильно понял, — он сел в кресло и вытащил из кармана зажигалку. Я в ахуе наблюдал, как он готовит ширку, параллельно продолжая говорить:       — Он послал меня нахуй как только узнал, что я ставлюсь. Сказал, что я конченый торч и что больше не будет со мной — ни ебаться, ни работать. И лишь тогда я понял, как был слеп. Ведь только ты примешь меня таким, какой я есть, правда?       Я не знал, что ответить, и лишь кивнул, не отрывая глаз. Игла, с намотанной на кончик ваткой, медленно втягивала в полость шприца готовый раствор, а я не мог поверить, что это происходит на самом деле. Сразу же вспомнилось бледное лицо Геры, лежащего в гробу среди пластмассовых цветов, отчего мне стало немного дурно. Голос Дани продолжал звучать, мягко и непринуждённо, словно он готовил тесто на оладьи, а не баян:       — Это мефедрон, так что ничего страшного. Ты его знаешь прекрасно. Я пробовал его нюхать после знакомства с тобой и знаешь, это неинтересно. И сейчас я хочу поделиться с тобой лучшим, что имею сам. Главное, не бойся. Ты сразу поймёшь меня, поймёшь, почему я это делаю.       — Дань, ты же знаешь, я не… Я не против, чтобы ты, но… Блять, ну я не колюсь! — я, наконец, обрёл возможность говорить. Даня взял со стола жгут и неспешно подошёл ко мне. Я смотрел на него, широко разинув глаза и боясь пошевелиться, а он продолжал вещать, странно блестя глазами:       — Не бойся, я всё придумал. Сейчас мы с тобой немного кайфанём и поедем домой. Знаешь, без тебя там очень пусто.       Его губы в очередной раз накрыли мои, и я просто забил на всё. Важно сейчас было только то, что он наконец-то рядом, что всё это закончилось и мы снова вместе. Я послушно задрал рукав, Даня перетягивал мою руку, шепча что-то очень ласковое, отчего меня просто уносило куда-то на небеса, и я лишь глупо улыбался, глядя, как игла постепенно скрывается в сгибе моего локтя, как в шприц херачит контроль, моя кровь почти чёрная в дерьмовом освещении. Жгут слабеет, баян оказывается где-то в стороне — и меня прибивает к полу, Даня ловит меня и аккуратно укладывает. По венам растёкся кипяток, а дикий кайф просто переполнил всё моë существо. Это было в тысячу раз круче, чем тот роковой первый раз, когда я пустил по ноздре, тот жалкий торч и в сравнение не шёл с тем, что я ощущал сейчас. Мне хотелось кричать от счастья, чтобы весь мир узнал о том, как это бывает, но я не мог издать ни звука, лёжа на прохладном гладком полу и в ахуе глядя на трясущееся перед глазами пространство.       В поле моего зрения попадал Даня, я видел, как он быстро сооружает себе ширку и перетягивает руку выше локтя и бормочет без остановки:       — Сейчас, солнце, сейчас…       Я смотрел, как он вгоняет иглу в вену, его слова эхом повторялись в моей голове и от каждого из них растекались всё новые и новые волны удовольствия. И в какой-то момент я осознал — вот что такое любовь. Кристально-чистая, нежная, настоящая, обволакивающая нас обоих мягкими облаками. А когда Даня, прижимая к себе согнутую руку, лёг рядом и крепко обнял меня, она буквально окутала нас плотным коконом и пульсировала в такт его учащённому дыханию. Молясь, чтобы это никогда не закончилось, я прикрыл слезящиеся от счастья глаза.