Реквием

— Посмотри на меня. Тишина. Жуткое мертвое молчание, не предвещающее ничего хорошего. Где-то в соседней комнате едва слышно тикают стрелки часов, как-то неуютно трещат дрова в камине. Иногда мне кажется, что жизнь в такие моменты замирает, а мир вокруг нас перестает существовать — я остаюсь наедине со своей бесконечной тоской. Никогда бы не подумал, что это так сложно: молчать и смотреть. Смотреть, как она, пряча свои глаза, отворачивается к стене. Я точно знаю: она бы кричала от боли, сковывающей ее затуманенное сознание, но вместо этого она до последнего бережет частички своей гордости — не хочет, чтобы я видел ее слабой. — Посмотри на меня, — снова повторяю в тишине, прекрасно понимая, что никакого ответа не последует. Она, измученная адскими приступами, снова и снова кусает свою руку, чтобы не стонать. Я вижу, как она, еще совсем юная девчонка, до последнего пытается казаться сильной в моих глазах. «Я знаю, Меривезер, знаю, как ты страдаешь, так что в твоих глупых спектаклях нет смысла. Не знаю лишь, как тебе помочь. И, если честно, именно это окончательно убивает во мне человека» — Оставь меня, — почти на последнем дыхании шепчешь ты. «Но неужели спустя столько жизненных испытаний, пройденных рука об руку, вместе, ты все еще веришь в то, что я могу покинуть тебя?» «Наша жизнь — сплошная трагедия, драма в пяти действиях, Меривезер, но в этом и есть ее прелесть. Ты даже не хочешь бороться за свою жизнь, за свое счастье, и я тебя понимаю. Меривезер, ты умираешь от болезни, доселе неизвестной лекарям, и все, чем я могу помочь тебе — это быть рядом, но даже это тебе не сдалось с твоей проклятой гордостью» Я сажусь на краешек ее кровати, стараюсь из последних сил выдавить из себя хоть намек на улыбку, пытаюсь взять ее за исхудавшую руку, но она снова одергивает ее, все больше утыкаясь в стену и сворачиваясь в маленький комочек. Наверное, самая страшная боль далеко не физическая, нет. Гораздо страшнее смотреть, как умирает, пожалуй, единственный человек, который может спасти твою жалкую никчемную душу своей любовью и не быть в состоянии что-то исправить, как-то ему помочь, хоть на минуту ослабив эти страдания. Никогда бы не подумал, что это так сложно: молчать и смотреть. Смотреть, как она неминуемо умирает и прекрасно понимать это. Я словно застрял навечно в той комнате, в том моменте, лишенный любой возможности прекратить это ужас. А за окном медленно уходило детство. Осознание, что наша жизнь непременно изменится и с этим в любом случае придется смириться пришло ко мне совсем недавно, так, что я еще не успел с ним свыкнуться. И вроде бы я уже давно не тот юный мальчишка, жаждущий лишь свободы, а все равно слишком наивен, раз надеюсь на чудо. — Сыграй мне, Робин, — похоже, ты сама устала от этого, все же повернувшись ко мне. В глазах блестят едва заметные слезинки. «Меривезер, я знаю, ты ждешь, когда твои невыносимые мучения наконец-то завершатся. И это убивает меня еще больше» Приглушенные звуки этого старого рояля словно разносятся по всему залу. Ты слышишь, прекрасно слышишь, как чертовски плохо я играю, как много ошибок совершаю, ты помнишь, точно помнишь, Меривезер, сколько сил потратила, чтобы заставить мои деревянные пальцы плавно скользить по клавишам. Случайно бросаю взгляд на партитуру, замечая название. Реквием. Еще прошлым летом ты сияла живой красотой, заражала своим смехом все вокруг, собирала первые цветы на поле и плела из них венки. Вместо звезд на небе я считал веснушки на твоем лице. — Ты все веришь и ждешь. Ты сидишь и молчишь. Поверь мне, я кричу, Меривезер, только ты этого не слышишь. Кричу, когда ты говоришь, что смирилась. Ты готова умереть. Я не готов отпустить. Очередной приступ кашля заставляет меня выйти из оцепенения и я снова с опаской перевожу взгляд на тебя. С уголков твоих губ тонкой струйкой стекает кровь, но ты, будто не замечая этого, стеклянными глазами смотришь в окно. Первый снег в этом году, совсем чистый, белый. В точности как твоя кожа. — Пообещай, что выполнишь всего одну мою просьбу, Робин. — Озвучь — Обещаю, — не задумываясь я отвечаю, лишь надеясь хоть как-то приподнять тебе настроение. Моя типичная ухмылка резко сходит с лица, когда ты достаешь мой кинжал из ножен. Забавная ты, Меривезер, хочешь, чтобы я своими руками убил своего самого дорого человека, а вместе с тем — и себя. Ты снова корчишься от адской боли, сжимая простыни в руках, ломаешь ногти, царапая стену, но не плачешь, совсем потеряла рассудок. Отвратительно, когда человек не может плакать. Значит, ему больше ничего не нужно, ему больше ничего не жаль. Своими лишенными всяких эмоций глазами ты почти в упор смотришь на меня, совсем без злобы, без намека на сожаление. «Скажи, что мне делать, Меривезер? Бережно хранить уже тлеющую надежду на твое выздоровление или избавить тебя от этих чудовищных мук?» «Меривезер, я безволен, я слаб, я не знаю, как дальше жить без тебя, ведь ты последний человек, удерживающий меня в призрачном равновесии. Потеряв тебя, я неминуемо потеряю себя» — Помнишь, как мы с тобой убежали в Лондон, несмотря на запреты сера Бенджамина? В тот день совсем внезапно начался проливной дождь, противный и прохладный, но ты, вопреки всем моим ожиданиям, не корчилась и не бежала в укрытие. Ты схватила меня за руку и увлекла в танце. Тогда мы, промокшие до нитки, казались зевакам истинными безумцами. Но именно в тот день я смог посмотреть на тебя, на себя и на свою жизнь с абсолютно новой стороны. Ты разрушила мою действительность, Меривезер. Никогда бы не подумал, что это так сложно: молчать и смотреть. Смотреть, как ты совсем не слушаешь меня, лишь тихо рычишь от невыносимой боли. Эти едва уловимые звуки словно эхом, диким звоном отдавались у меня в голове, пульсировали в висках. Казалось, я сам начинал сходить с ума. То ли от беспомощности, то ли от бесконечного горя. Мое единственное спасение — твое приглушенное пение осенними вечерами, когда мы, окутанные извечной грустью, сидели в гостиной, пили чай и разговаривали совершенно ни о чем. Часты тогда утекали совсем незаметно. Твой голос, звенящий колокольчиком в моем сердце всегда настойчиво возвращал меня к жизни. Но сейчас даже эта мимолетная радость не способна спасти мою истерзанную душу. Воспоминания, к сожалению, как бы они не были прекрасны, навсегда остаются лишь жалкими воспоминаниями. Сейчас они приносят мне лишь жуткую невыносимую боль где-то в сердце. Меривезер, реальность неминуемо разрушает меня также, как тебя разрушает твоя болезнь. Скажи, что мне делать, Меривезер?! Ты ведь всегда знала, чем мне помочь, ты всегда поддерживала меня и ни разу не оставила одного. Прости, Меривезер, я слишком слаб, слишком ничтожен, чтобы отплатить тебе той же монетой. Чувствую, как по щеке стекает обжигающая слеза. Если бы это увидел мой отец, он бы меня хладнокровно уничтожил. Но ты не он, ты всегда всегда понимала меня. Пожалуй, ты была единственным человеком, которого я искренне любил. Без тебя я был одинок в этом мире, и теперь, потеряв тебя, я прекращу и свое жалкое существование. Любовь это жертва, Меривезер. И сейчас эта жертва — мое счастье взамен на твое избавление от адской боли. Но, боже, почему именно так? Почему именно она, почему именно я? Я взял в руки холодный кинжал и сделал шаг.