таяние отчаяния.

он давится своим отражением, желая разбить это грёбаное зеркало, разбросав по кафелю тысячи осколков, а затем и их передавить. терпит эмоциональное сражение. до боли, до крови́ от разочарования в самом себе сжимает руки в кулаки. но не принимает поражения. воспоминания о собственном тающем образе в чужом взгляде не дают покоя. маркус оставил его одного. совсем одного. снежинки не таяли на ресницах, потому что теплу было не отчего исходить. и тогда в голове ненароком появляется мысль, что весь пройденный путь при таком исходе ничего не стоит. делал вид, что каждый разговор ему приятен, хотя уже в следующий момент будет строчку за строчкой вырывать из памяти. сидел один в пустой комнате, разыгрывая с саймоном тысячи диалогов, которым уже не суждено было случиться. говорил, делал, что хотел, наплевав на приличия. вымышленные вечерние беседы уже просто вошли в привычку. иногда было трудно подумать о чём-то одном — всё взлетало и падало в голове, перед глазами, весь мир будто размазался по вселенной одним непонятным грязным пятном. и единственная звезда в системе кричала чётко, внятно, только одно имя: «саймон». маленькое солнце ходило парило, освещая всё вокруг лишь тем, что находилось рядом. вечно живое, вечно прекрасное. волосы без напыщенного золота — только скромность, перетекающая в нежность лепестков подсолнуха. и глаза как водопады. удивительно, но только сейчас маркус понял, что забыл цвет его глаз. спектр цветов разливался в голове, но ни один из них не был точным, а только очередной ошибкой, ложью. и с каждым новым приходом ночи он пытался его вспомнить, засыпая далеко за полночь, злясь на самого себя. заставлял себя спать, погружаясь в редкое, но столь желанное спокойствие, чтобы не думать, мечтать о том, чего никогда не произойдёт. и как-то глупо осознавать, что где-то внутри он возвращение саймона ждёт. от этого чёртового нескончаемого ожидания тошно. и в толпе часто замечает блеск светлых волос под лучами солнца. бежит, чувствуя внутри радости части — такие же нелепые и смешные как он сам в такие моменты. которые случаются так часто, а маркус каждый раз верит в них, как наивный мальчик. и так же, по-детски, обижается, когда мир его снова обманывает — отбирает у ребёнка счастье. вновь и вновь видит голубые глаза и понимает, что у саймона они совершенно другого цвета. и будь любой другой андроид хоть точно так же одетый, обутый и, может, даже с таким же выражением лица, которое обычно случается у погибшего друга, он всё равно остаётся любым другим андроидом. иногда в голову врезается его прошлое, когда-то хранимое в сердце саймона — пулями в висок. он их боится, потому что эти воспоминания настолько сжимают сердце саймона, что вот-вот его разорвут. маркус понимает, как был жесток, вновь проигнорировав его взгляд — снова старается вспомнить цвет его глаз, в которых постоянно были доверие, жертвенность и заледеневшая печаль, — жест, обращение. саймон надеялся, что они оба когда-нибудь снесут эту стену недосказанности между ними. в желании помочь всему миру он почему-то чувствовал себя самым последним эгоистом по отношению к саймону. но самое ужасное случилось ночью, на которой маркус устал вести отсчёт. перед глазами огромной картиной разрастается очередное воспоминание — он снова удивляется, когда видит в нём своё лицо, и пугается, когда сердце опутывает и бережно сжимает ещё одно неизвестное до этой секунды чувство. сладость. мягкость. и разрастающееся между ними молчание. его вырывает из произошедшего неожиданно. в голове верещит программный сбой за сбоем, и маркус сдерживается, чтобы самому не закричать. этот удар был слишком сильным, кажется, нестерпимым, потому ему с новым мгновением сложнее дышать. он закрывает лицо ладонями и терпит, терпит, чтобы эта боль наконец-то бросила его, но она решила не покидать. он или сбегает, или преследует, но в обоих случаях неясно что именно. может, скрывается от того страха или гонится за надеждой. в некой лихорадке мчится от трупа к трупу, пока не находит сердце, подходящее к уже родному имени. старается не смотреть на очередного клона, не видеть смерть на его лице. только его убили люди, а саймона — сам маркус. снежинки, касаясь лица, не успокаивают, а только колят. ветер не помогает мыслям взлететь на отделённые им полки. огни недавно ожившего города по правде ничего не освещали, не находили путь к ответу, а только отвлекали внимание, заставляя распыляться между правильным и неверным, оставаясь на точке выбора. и вкус предвкушения встречи или же окончательного расставания горький. никто не удивляется тому, что маркус ушёл, а просто провожают его тяжёлым молчанием и редкими взглядами в спину. неужели ещё кто-то думает, что он не пытался? что не находился в плену своего сожаления? что не бродил по нескольку часов в поиске тела погибшего друга, чтобы хотя бы извиниться за все свои многочисленные ошибки, чтобы хоть один из вымышленных диалогов можно было сыграть наяву? маркус боялся, что кто-то успел найти тело саймона раньше него, захоронить незнамо где и оставить там без каких-либо объяснений и признаний. и плевать, что трупу они уже требовались, но пока он сжимал тёплое неповреждённое сердце, способное спасти того, кто умер ради маркуса своего народа, пережил столько испытаний, ведущих к такой смерти, он не сдастся. возвращаясь на поле битвы, где люди их отстреливали как картонных фигурок в тире, по коже проползаются мурашки, медленно, от рук к шее, рассыпаясь по плечам. стоя посреди огромной улицы, он видел лишь пустыню. бывшее кладбище, являющееся целым миром. снег летит большими пушистыми хлопьями, попадая в глаза, отчего всё вокруг становится размытым. маркус оглядывает до неприязни изученную улицу, проходит вдоль домов, но встречает только сугробы и фонари. снежинки под их светом чудятся золотом. падающие с неба копии. все эмоции упали на градус ниже нуля. он более часа, преследуемый одиночеством, ходит по пустому городу. прислоняется к стене уже как месяц нежилого дома и глубоко вдыхает холодный декабрьский воздух, который затем царапает горло. угольки потухшего костра надежды тлеют, не согревая. место, которое люди когда-то называли раем, один девиант превратил в свой бесконечный ад. отяжелевший от слёз опускается взгляд, устремляется в заснеженный асфальт, где его не достанет мороз. ещё не хватало, чтобы маркус плакал льдом. да и самому уже стоять невыносимо трудно — ноги не держат, воля не держит, все всё только давит, давит, давит, давит, давит, давит. рушится на колени, сжимая в руке всё ещё горячее чужое сердце, пока собственное саймона замерзает до боли. хочет раздавить этот кусок железа, который почему-то до сих пор держит, потому что есть силы цепляться за последнюю искру мечты. но мечта ведь для того и есть, чтобы называться мечтой? чтобы ей попросту упиваться? видит перед собой только укрытую чистым снегом землю, а так маркус будто ослеп. подходит к концу эмоциональное сражение. вся кровь пролита, лишь отголосок падающих голубых капель доносится тихо, допевая последний куплет. так почему, чёрт возьми, ты не можешь спокойно принять поражение?! потому что война замирает. останавливается всё. внутри. снаружи. потому что тонкие пальцы. эти… тонкие пальцы, все в снегу, синие от холода. маркус поворачивает голову и замечает освещённый фонарём сугроб, который изначально терялся на фоне пустых витрин. он подрывается, разбрасывает в стороны снег, шевеля онемевшими от ужаса губами, повторяя и повторяя что-то похожее на «саймон». и около этого дома действительно лежал человек. как снова научиться дышать? — это ты, — тихий, как шелест листьев, шорох, дуновение ветра, шёпот. хватает его за плечи, вглядывается в умиротворённое лицо, жадно поглощает всё в его образе, словно никогда с ним и не было встречи. белая кожа, светлые ресницы и снежинки, запутавшиеся в таких… солнечных волосах. снежинки, которые ещё не остыли на бескровных губах. маркус молится о том, чтобы всё получилось, сидя на грязной и мокрой земле, которая, кажется, пропахла смертью и тоже, как и он, вся в слезах держит в руках тело саймона, вставляет в него сердце и ждёт, ждёт, надеясь вновь увидеть жизнь в его глазах. время течёт по его венам, секунда вдогонку за секундой. увидеть. жизнь. в. его. глазах. в глазах цвета аквамарина. которых жизнь никогда не покинет. потому что маркус больше не позволит. саймон сначала не понимает, почему темнота, которая приняла его с таким желанием, наполняется новыми красками, а потом удивляется, когда последний выдох спустя столько времени перетекает в первый вдох. и рядом с ним маркус — обеспокоенный, напуганный, но искренняя улыбка почему-то появляется на его лице, когда саймон взглянул на него. не успевает что-либо сказать из-за слишком неожиданных объятий. и всё равно ничего не понимает. вдохи-выдохи сливаются, когда они отстраняются друг от друга. руки маркуса гладят плечи, руки, дотрагиваются замёрзших пальцев, согревая на долю мгновения, а саймон лишь глупо улыбается и светится под его касаниями. хочет поймать его ладонь, но маркус успевает сделать это первым. сжимает ледяные руки в своих, подносит ко рту и дышит, дышит. саймон молча смотрит на это, его глаза слезятся. ему нужно произнести единственное предложение, но нить, связывающую слова воедино, не разыскать. не хочет в признаниях теряться, но сейчас так приятно жить, иметь возможность хоть что-то сказать! и горит, горит! и снежинки на ресницах таят, таят от того, насколько горячая жизнь плещется в его глазах! а капли смешиваются со слезами, стекают по лицу. — маркус, не бросай меня, — с тающим отчаянием просит он. тот в ответ молчит, всё согревает ладони парня, изредка, будто случайно, касаясь их губами. — пожалуйста, не бросай.