Зеркальное

Пусто. Пусто-пусто-пусто… Он возненавидел это состояние, как когда-то давно гномов, как Торин ненавидел Смауга. Он отдал бы всё: и этот лес, и корону, и белые самоцветы, лишь бы сбежать от пустоты, что, кажется, поселилась внутри него самого, так, что почти противно. Хочется запустить пальцы в волосы, потянуть за белые пряди и заплакать, как в далёком детстве, чтоб хоть кто-то проявил жалость. Жаль, что королям не подобает плакать. Жаль.

***

Пустота окружает эти своды и эти комнаты, и кажется, будто она оседает на стены серовато-лиловым, абсолютно эфемерным, инием. Леголас крадется среди этих помещений и арок бесшумно, как хоббит. Как хищник, что преследует свою беспечную добычу. Трандуил сидит на троне, и кажется, само время над королем невластно. Он восседает вальяжно, откинув голову назад, и ветер ласкает ослепительно-белые пряди волос и багровые листья осенней короны. — Иногда я сожалею, что жизнь эльфов столь долгосрочна, что мы можем видеть смену поколений, веков и империй. Время идет, а мы не стареем. Лишь с каждым часом все больше и больше чем-то походим на орков, с их тупой жестокостью, как я полагаю. Перед королем — огромное зеркало, почти в рост Трандуила, в шикарной резной оправе. Зеркало матушки — Леголас помнит, как и то, с каким интересом в детстве водил пальцами по выточенным листьям дуба и клена. Трандуил скользит рукой по зеркальной поверхности, и голос его будто шлейфом следует за движение рук: обоволакивает, ласкает, оседает алмазной пылью где-то на подкорке. Он говорит сам с собой — молодого принца это пугает. Ветер целует высокие скулы своего короля, а Леголас сжимает кулаки и вытягивает руки по швам. Он слишком давно тут не был, и каждое движение, каждый камень отдается болью. — Чего же я добился, право? Чего?.. Леголас прячется за колонной, а Трандуил прикрывает глаза, чтобы в следующую секунду скинуть с лица магическую маску, являя свету своё обезображенное лицо. — Чудовище! — зло, а следом обреченно:  — Ни чем не лучше орков и гномов. Он с ненавистью смотрит на собственное отражение, и на минуту Леголас представляет, будто гладь сейчас же покроется толстым слоем изморози. А потом верный меч Короля, что всегда лежит под рукой, пробивает зеркало, превращая его поверхность в причудливую паутину, что осыпается на пол, разлетаясь по ступеням. Воздух звенит, разносимый эхом, и становится похож на самую красивую эльфийскую музыку. — Так и будешь прятаться, сын? Или явишся мне на глаза? Тон у Трандуила вымораживающе-безразличный, такой, что Леголаса будто холодом обдает. — Мой… король. Я… Трандуил возвращает на лицо магическую маску, надевает, как броню, закрываясь от глаз и от мира. — Зачем ты здесь? Зачем?! Трандуил срывается, кричит на последнем слове, выделяет. Леголас закрывает глаза: он не знает, зачем вернулся, и отчего в его сердце нет ни боли, ни жалости, а горит и печет, и хочется ударить Короля, чтобы не смел быть слабым перед ним. — Почему Тауриэль? Почему отпустил? Король кривит губы, усмехается, и он весь сейчас — это боль и раны, которые не залечит даже время. — А ты не понял? Тогда, у Одинокой горы, где погибла твоя мать, я смотрел на тебя и думал… Думал о том, о чем не подобает не королю, не родичу. Будто на чьих-то костях танцевал. — Я все знаю. Отрезает, пока подымается к трону. Переступает через оправу, толкает мыском сапога мечь в сторону и опусается на колени, прямо на осколки битого стекла. Смотрит на короля снизу вверх, не торопясь касается тонких прядок, падающих на лицо, и точеных скул. Шепчет: — Вы мне не родич, мой король. И не чудовище. Может, только лишь немного. И не вы один…