Играя в кошки-мышки

Больше рыжего Тони ненавидит только белый. Тони знает, что ничего кристально чистого в этом мире нет, и пусть его личный стоматолог, еженедельно отбеливающий ему зубы до неприличного состояния, заткнётся на этот счёт — Тони ему не за это платит. Тони ненавидит белый, потому что у него самого густые смоляные волосы и ни капли святости. Тони презирает белый, поэтому, когда он слышит, как в мире зовут эту несносную Наташу Романофф, он улыбается — той самой слепящей голливудской улыбкой, от которой тянет блевать. Чёрная Вдова. Идеально. Тони действительно нравится; всё портит только то, что сама Романофф — рыжая, но Старк знает, что у женщин есть всякие косметические примочки, при помощи которых можно запросто исправить данную оплошность природы, поэтому в какой-то момент он начинает относиться к этому спокойнее и на одном из домашних вечеров в башне Мстителей, когда они всё ещё были семьёй, когда они не рассыпались горсткой пепла и не разделились на два неравных лагеря, Тони, успев слегка захмелеть от второй, наверное, бутылки пива, в шутку предлагает Наташе перекраситься. Все вокруг тогда затихают и удивлённо смотрят на Старка, а тот не отводит внимательного взгляда от Романофф, потому что только они вдвоём знают, что сейчас происходит и что за этим кроется. Старк боится огня, ну а Романофф не боится быть сукой. Она улыбается подстать ему, делает глоток из своей бутылки и без колебаний бьёт ему прямо между глаз: — Я думала, тебе нравятся рыжие. Мерзкая дрянь. Не страшится бить по самому больному — бить ниже пояса. Пеппер Поттс — его самое слабое место (два других разбились на машине (по официальной версии), когда ему было чуть больше двадцати), и Наташа Романофф знает это, поэтому-то и не сводит с него своего взгляда-прицела, снимая им с него скальп. Тони же кривит губы — совсем не красиво, не так, как перед линзами телекамер, — и молчит, оставляя реплику без ответа, чем немало удивляет всех остальных — только не Наташу: та понимает его реакцию, но нисколько не сожалеет о содеянном. В конце-то концов, она — рыжая, она — Вдова; у неё нет и не должно быть чувств, сожаления — тоже (наглая ложь). И всё же она перекрашивается, вот только, когда она приходит к нему вновь, даже не думая о протоколах безопасности, потому что Старк так и не научился не верить в людей, Тони готов удавиться, потому что… Потому что Романофф теперь блондинка… — Ты же думала, что мне нравятся рыжие, — насмешливо тянет он, даже не поворачиваясь к ней и продолжая рыться в каком-то металлическом мусоре. Наташа же видит, как слегка напрягается его спина — не такая широкая, как у Роджерса, не такая крепкая — и как замирает на мгновение пластичная рука, отвёртка — продолжение которой, и понимает, что Старк просто-напросто вновь выливает на себя смесь жидкой керамики. Наташа не винит его, а беспечно пожимает плечами и плюётся ядом: — Ты расстался с Поттс, — равнодушно бросает она и без приглашения плюхается на его дорогущий кожаный диван, закидывая неприлично длинные и гибкие ноги на высокий подлокотник. Тони разворачивается, и в его взгляде отчётливо читается желание заменить обивку этого самого дивана её собственной кожей. Романофф всё равно — она скалится и ожидает ответа. Три минуты длятся вечность, текут жидким мазутом у неё по щеке, падают на острый подбородок и медленно сползают по чистой (не такой, как она сама) коже в вырез декольте. Она наблюдает за Старком, но, к великому сожалению, не может его прочитать. Он сейчас другой, и Наташа не понимает его, но это не то чтобы огорчает — это интригует. Будоражит. Наконец, он заканчивает думать, отсекает всё лишнее и строит новую скульптуру имени Тони Старка. Тяжело вздыхает и снова отворачивается от неё, возвращаясь к своему прежнему занятию. Наташа смотрит разочарованно. Наташе хочется свернуть Старку шею, потому что он не должен быть таким, потому что это кто угодно, но не тот своенравный психопат-механик, выводящий её из себя каждую их чёртову встречу. Это неправильно. Это… Закончить мысль она не успевает: Тони молниеносно разворачивается и вытягивает руку, овитую железной клетью брони. Раздаётся выстрел. Она едва успевает увернуться, отлетев в сторону. Смотрит немного удивлённо своими развратными болотными глазищами туда, где только что сидела, и видит огромную дымящуюся дыру — прощай-прощай, диванчик за несколько тысяч долларов. Чувствует запах подпалённой кожи и только потом понимает, что кожа — не искусственная, не диванная, а её собственная. Аккуратно скашивает взгляд на левую руку и видит линейный ожог чуть выше локтя. Рана неопасная (она знает, что Старк не хотел убивать, захотел бы — размазал бы её по стенке), но всё равно болезненная — Романофф прижимает руку к покрасневшему участку кожи и закусывает щёку изнутри, тихо, на грани слышимости шипит. Тонкий кровавый росчерк как личный автограф от Тони Старка — специально для неё, адресной. Тони перед ней абсолютно спокоен — ледяная глыба без единой эмоции. Ни грамма сожаления, ни капли раскаяния. В глазах только угроза — неприкрытая, некрасивая, не-светлая. Наташа читает её так же легко, как «Отче наш», и ощущает лёгкую жалость — диван-то был хороший. А ещё толику страха, но не от того, что сейчас здесь вполне мог лежать её симпатичненький изуродованный труп, а от того, что он здесь всё-таки не лежит. Старк — слишком великодушный. Старк — слишком прощающий. Слишком взрослый. Это бесит. Она кидает в него взгляд-кинжал, от которого Тони с лёгкостью гимнаста уклоняется, и смеётся — грязно, бешено, истерично. Старк — это феерия. Он, видимо, и впрямь ненавидит рыжих. Или всё-таки блондинок? Или только её одну?.. Вопрос остаётся без ответа, потому что Старк слишком спокойно отзывает броню, берёт пару стаканов и наполняет их виски. — А ты умудрилась потерять гигантское зелёное чудовище, полное ненависти ко всему живому. И неживому, кстати, тоже, — едко вторит он ей, вонзает свёрла жестокого взгляда в раскуроченную рану и проворачивает разок-другой. Что сказать: они друг друга стоят. Романофф глушит смех и тихонько (неуверенно, болезненно) хмыкает, а позже принимает стакан из рук Тони. — Хреновая из меня шпионка, — пожимает она плечами, пряча за искусственной самоиронией то самое пожарище, от которого так тщательно берёг пальцы Старк — не сберёг, придурок: проебался по всем фронтам, а теперь сидит тут совершенно один — запертая в клетке безмозглая птица с подбитыми крыльями — и зализывает раны липким языком гиены, льёт литры антисептика и всё равно страдает от приступов чумы, выжирающей и перекрашенную в чёрный душу, и железное (заржавевшее, на самом-то деле) сердце. — И то верно. Посмотри на себя: превратилась в ручную обезьянку клоуна в полосатом трико, — желчно скалится он; осуждает выбор, но не её саму, потому что они уже выяснили ещё в прошлый раз, что она — дура и стерва, и сука, и вообще ей лучше покоиться на дне Тихого океана, но она тут, и он ничего не может с этим поделать. — «Молодец, Романофф, держи сахарок», да? Роджерс прикупил уже ошейник с поводком или всё ещё толкает пафосные речи про свободу личности? — Ты же знаешь Стива — если он что-то вбил себе в голову, это можно выбить из него только молотом Тора; раз Тора нет, то и спасения как такового нет тоже, — каркающе смеётся она, слегка шатаясь, плетётся к уцелевшей части дивана и тяжело плюхается на него, чувствуя, как под ней тягуче скрипят пружины, и видя, как дорогой поролоновый наполнитель под дополнительным натиском сыплется ей под ноги, будто первый снег. Старк хрипит сердцем: механизмы истошно вопят, протестующе пережёвывают ржавчину стальными челюстями — она это слышит, знает, что это плевок ему в душу; знает, что это литр керосина, вылитый на горящий коробок спичек из праздного любопытства, и ждёт взрыва, но его не происходит. Вместо этого Тони согласно кивает и ухмыляется: — Но на поводок всё равно посадил, разве нет? Вон, приходишь сюда, шпионишь. Пытаешься выяснить, что я затеваю? — кислотно интересуется он, а Наташа не знает, как ответить, потому что Роджерс говорил ей держаться от Тони подальше, потому что у них дел невпроворот, а она всё равно оказалась в логове человека-из-металла, и в её маленькой рыженькой, нет, уже беленькой головке нет ни единой идеи, как объяснить это и человеку-с-сердцем-не-из-стали, и человеку-с-принципами-из-титана. — Мне не нужно, потому что ты не так непредсказуем, как думаешь, Старк, — возвращает она ему его же монету и кривит душой, потому что не шпионит, но следит, наблюдает, как дикая жестокая пантера за своей глупой обречённой жертвой. Старк обречён, вот только глупым он никогда не был. — Так зачем ты тут, Романофф? — наконец задаёт интересующий их обоих вопрос Тони. Он изящно выгибает бровь и улыбается одними только глазами, где с ночной влагой мешается озадаченность, растерянность, болезненность. Наташа чувствует всё это — сама такая же. Все эти погони, постоянные побеги от властей, которые навалились на них после выходки Роджерса, игры в кошки-мышки и попытки вычистить этот мир добела, давят на неё, потому что она просто отвыкла от всего этого. Одомашнилась. В маленьком технологичном мирке Старка, где были относительные спокойствие и стабильность, пока бразды правления были у него. Стала ручной не обезьянкой, но кошкой — не пантерой ни разу. Это Старк надел на неё свой высоковольтный ошейник, а не Роджерс, но ему лучше об этом не знать. Не знать, что она пришла сюда не только потому, что, вопреки всему, волнуется за него, но потому, что ей самой здесь комфортнее — умиротворение (с запахом подпалённой кожи) прошивает её красными нитками и оставляет алый крест на запястье у Тони. Она стирает кулаком красную, совершенно ужасную помаду с губ, как бы говоря: «Вот она я, без масок, без лжи», и отвечает: — Разве мой ответ будет иметь хоть какое-то значение? На это Старк не реагирует, лишь смотрит нечитаемым взглядом, замечает багровый след на её светлой коже и в голове прикидывает, насколько он отличается от её крови, — почему-то нестерпимо хочется это узнать. Жаль только, что Чёрную Вдову не так просто ранить. — Я могу подумать, что ты соскучилась, — со смешливой угрозой говорит он, но Наташа лишь облегчённо улыбается — после каждого военного действия наступает перемирие — их перемирие заключается в том, что они складывают оружие и не пытаются убить друг друга — физически ли, морально ли… — Убеждай себя в чём хочешь, Старк, — остро отвечает она, пытаясь скрыть, что Тони попал в десятку. Наверное, она действительно заскучала по этой самодовольной физиономии, по этим беспринципным коньячным глазам, по безбашенности, запертой в человеческой клетке. По Тони, мать его, Старку. Ей чертовски не хватает жизни, что бьёт ключом из него и ему по голове. Потому что в стане Роджерса все какие-то мёртвые. Она сама — мёртвая, остывший кусок плоти, машина для убийства или спасения жизней — какая разница?.. Порой она смотрится в зеркало и не видит себя. После же той ночи у Тони в ней что-то меняется, и нет, не в худшую сторону, будто её и впрямь шарахнули по голове гаечным ключом. Наташа начинает понимать. Она видит отсветы теней на лице, считывает придирчивым взглядом каждую новую морщинку на пергаментной коже, ловит шаловливый отблеск зелёных глаз, которые переливаются лесной свежестью, болотной туманностью, изумрудной искренностью, замечает, что кожа — хоть и пергамент, но не горит, а губы уже не мрамор и не искусственная побелка под густым слоем кричащей помады. Наташа — настоящая. Больная, изувеченная, но влюблённая в этот мир. Как Старк влюблён в него, так и она принимает эту Вселенную и впускает её в себя. Почему именно Тони учит её этому, она не знает, но, вероятно, Тони — первый, кто не побоялся сказать ей правду. Наташа лжива до корней волос. И лжёт она по большей части самой себе. Клинт не говорит ей этого по привычке (друзья же), Колсон молчит из тактичности, Фьюри это на руку, а Стив слишком правильный и считает, что лезть не в своё дело, не в свою бездну боли — неправильно. Как и ругаться, твою мать, матом… Старк же по природе таков — рот на замке держать не умеет совершенно. Когда Старку больно, он кричит — не всегда в голос, но кричит. Она причинила ему боль; он поднёс ей зеркало, мол, знакомься, Романофф, это ты настоящая. И Наташа понимает, что заигралась, попалась в одну из своих же ловушек, повисла в собственной паутине, как маленькая неразумная мушка. Какая ирония… Зато после того, как Старк напичкал её ядовитыми стрелами, смерил взглядом-плацебо и не выставил ночью за порог, она чувствует, как что-то в ней с тихим треском начинает лопаться, будто хрупкая карамель; как что-то упрямо рвётся наружу. Желание жить или искренность (что по сути одно и то же), она не знает. Глупая, неразумная, не умеет в этом разбираться, хоть и шпионка отличная. А Старк, который совершенно не напоминает человека, склонного к чувствам, понимает их на интуитивном уровне, вот она и идёт к нему. За помощью. Самолично вручает ему поводок, лишь бы не потерять то крошечное преображение, совсем тонкий луч надежды на то, что она и впредь будет засыпать спокойно и перестанет страдать от преследующих её кошмаров прошлого. Проблема лишь в том, что Тони, хоть он и понимающий, не достаёт эмпатии, а как сказать ему всё это, Наташа не знает. — Ну тогда чем займёмся? Ты снова станцуешь мне? — внезапно весело интересуется Тони, и что-то ребяческое плещется в его взгляде, что-то такое первобытное, что у Наташи щемит в сердце: он даже и не догадывается, насколько счастлив должен быть, будучи свободным по-настоящему — без этих лживых принципов парня в цветастом трико, без этих вечных забот о защите мира человека с чёрной повязкой на глазу и без попыток скрыться не от Вселенной, а от себя одной то ли блондинки, то ли рыжей бестии. — Думаю, с меня хватит танцев. Может, посмотрим фильм? — спрашивает она и понимает, что идёт на большой риск, но… Но Старк соглашается. Даже слишком быстро… — Хорошо, только фильм выбираю я. — Нет уж, в прошлый раз ты выбирал музыку для танца — моя очередь, — совсем по-детски протестует она, надувая губы. «Ну вылитая непослушная девчонка, по которой давно плачет папочкин ремень», — думает Старк и тут же осекается — в его голове ещё слишком свежи мысли о том, чтобы «подать ей не руку, а член», вот только вряд ли это закончится чем-то хорошим… — Это был не я, а Пятница, — защищается он и, смотря куда-то в потолок, говорит: — Подтверди, Пятница. В дальнем углу загораются несколько датчиков, и в помещении раздаётся механический женский голос: — Не перекладывайте всю вину на меня, босс. — Предательница, — беззлобно бормочет Старк, а Наташа смеётся: — Что, восстание машин? — и тут же замирает, потому что только теперь до неё доходит смысл сказанных ею слов — Альтрон ещё жив в его памяти, и она понимает это, смотрит аккуратно на Тони, оглаживает обеспокоенным взглядом напряжённое тело механика и искренне сожалеет о том, что они ещё не настолько друзья, чтобы не причинять друг другу боль. Но Тони справляется, тонко проходится пальцами по запястью — там, где должен быть бордовый крест, — и пугающе мило улыбается: — Дело даже не в машинах, а в вас, рыжих, — он делает неопределённый жест рукой, — вечно от вас проблемы — непослушные, непокорные, властные. Пятница была запрограммирована рыжей — теперь вот пожинаю плоды. Наташа слышит в его голосе что-то постороннее, сокрытое, и она гадает, кого именно Тони имеет в виду на самом деле, — Пятницу, её или же Пеппер Поттс. Но спрашивает она только то, на что имеет право: — Это камень в мой огород? — игривость в её тоне несколько расслабляет Тони, и его плечи плавно опускаются. — В частности, — уклончиво отвечает он, и Наташа внутренне смеётся: в Старке умер прирождённый политик — его погребло под обломками невероятного эго. Какая жалость!.. — В общем, так, фильм выбираю я, — смешливо командует она и добавляет: — Не бойся, танцы там будут, — Романофф подмигивает ему, а Тони закатывает глаза: дурная, дурная Вдова. — Ладно уж, только подожди немного, — Старк внезапно уходит в другую часть мастерской и где-то там роется в поисках чего-то; Наташа терпеливо ждёт. Вытащив какую-то коробку из ящика стола, Тони подходит к ней, и только теперь она понимает, что это аптечка. — Вот, давай руку, — говорит он, и ей не остаётся ничего другого, как подчиниться. Старк садится на подлокотник дивана и слегка задевает её упругим бедром, но Наташа не обращает на это никакого внимания; всё, что её интересует сейчас, — это сосредоточенное лицо Тони, который аккуратно льёт антисептик ей на руку. Она морщится от боли, и Старк удивляет её в который раз — легко дует на царапины, словно маленькому ребёнку. Это настолько иррационально, что она даже не может придумать какую-нибудь подколку, а вот Тони шутить не намерен совсем — в его пристальном взгляде читается что-то такое, отчего её дрожь берёт, и нет, это не вина, не сожаление. Наташа бы сказала, что это страх, страх что-то потерять, но нынешним её оценкам человеческих чувств доверять не стоит, поэтому она отбрасывает эти мысли и переключает внимание на манипуляции Старка. Тот убирает подсохшую кровь ватным диском, а после накладывает залечивающую мазь. Оказывается, у него очень чуткие, хоть и грубоватые пальцы, и Наташа понимает, что в этом есть свой смысл — Тони — механик, но трепетно любящий свои творения механик… Затем Тони заклеивает рану пластырем и тут же отходит от неё, будто его ударило током. Наташа чувствует, что должна что-то сказать. И говорит — спине Тони: — Я не в обиде. Старк останавливается и, не поворачиваясь, кивает. Романофф легко улыбается: у них со Старком война каждые выходные, но бывают и перемирия…

***

Она выбирает «Грязные танцы», и Тони смотрит на неё как на больную. Наташе плевать, она игриво зовёт его пальчиком к себе и выглядит как настоящая блядь. Тони даже забывается на мгновение и не видит сожжённых осветлителем волос, а воображает форменное пожарище у неё на голове — огненные языки-змеи, как у стервы-медузы-Горгоны. Старк шпарит пальцы и идёт спасться — выбирает лучший виски из его запасов. Как только загорается экран, Наташа чувствует, что зажигается сама — что-то выжирает её изнутри, и она всё никак не может понять, что. Тони — проницательный Тони — знает ответ, но молчит и кривит некрасиво губы. Наташа догадается сама. Она видит руку на пульте — беспокойную, крепкую, смуглую — и вспоминает. Вспоминает, почему вообще предложила посмотреть фильм. Она ведь заскучала — не только по нему, но и по прежним спокойствию и стабильности. Сейчас же их осколки неприятно хрустят у неё под подошвой кроссовок. Когда всё не пошло прахом, когда они ещё были одним целым, они нередко собирались в башне Мстителей и смотрели фильмы. Разные — от боевиков до слезливых мелодрам. Было весело наблюдать, как Тор и Халк спорят о том, кто следующий выбирает фильм; как Ванда доверчиво жмётся к Вижну, когда на экране кого-то убивают или показывают слишком много крови (это неизменно напоминает ей брата, и Наташа сочувствует ей, но видит, как Вижн действует на неё, и успокаивается); как кривится Стив, когда кто-то грязно ругается… Но самым прекрасным было слушать, как Клинт и Тони поочерёдно отпускают едкие комментарии тому или иному действию на экране, причём Старк не упускал возможности насолить Роджерсу и не обходил стороной ни одну скабрёзность, что в итоге превращалось в длительную перепалку между ними под внимательными взглядами улыбающихся воинов. У них даже тотализатор был: ставили на то, кто кого заболтает. И стоит ли говорить, что победителем чаще оказывался Старк?.. Наташа улыбается тёплым воспоминаниям и жалеет, что это в прошлом. Ведь в прошлом она выигрывала приличные деньги на этих соревнованиях, потому что всегда ставила на Тони… Сейчас же их двое — змея и человек. Ютятся на уцелевшей половине дивана и жмутся друг к другу, будто ища поддержки, спасения. Греют друг друга бёдрами, плечами, руками. Он беспардонно кладёт ей ладонь на колено, и она заползает ему под кожу. Тони тихонько хмыкает и не отвлекается от экрана. Она находит на ощупь его руку и переплетает их пальцы, и это не романтический жест — это акт отчаяния, и оба понимают это. Наташа кладёт голову ему на плечо, щекочет жёсткими волосами мужскую шею и думает о том, что Старк стал слишком худ — его рёбра режут ей бок. Тони же устало прикрывает глаза и размышляет над тем, что у Романофф тёплые руки и что сама она — тёплая, и этот ужасный холодный блонд ей не идёт — нужно напоить её и перекрасить, пока она без сознания. Этим он и занимается: пока они смотрят фильм, Старк не забывает вовремя наполнять и её, и свой стаканы виски. Наташа молча улыбается одними уголками губ и не говорит о том, что это выглядит двусмысленно. Потому что они — короли двусмысленности. Змея и человек. Лгун и лгунья. Алкогольные пары пропитывают её, затуманивают разум, будоражат то, что она сдерживает хваткой не бульдога, но Цербера. Ей хочется сказать ему многое, но выходит только затравленный смех, когда Тони в очередной раз комментирует любовные сцены в фильме. Старк с алкоголем на «ты», а вот с Наташей — нет. И он поддаётся влиянию не жидкой отравы, а болотному зелью её глаз. И это не страшно. Сейчас — нет, потому что от неё веет жаром, а внутри него зацветает весна. После криогенного холода Зимнего Солдата ему хочется глотнуть свежего воздуха и зажить по-новому. У Наташи застарелые раны и убийственная женская смекалка; он — побитый лохматый пёс с интеллектом гения и жаждой к неизведанному — они, уж точно, что-нибудь придумают… Тони кладёт подбородок ей на макушку, жёстко колется ворсом бороды и вдыхает приятный тонкий запах трав. Наташа щурится, но ничего не говорит — указывать Старку — не её прерогатива. Она лишь чувствует: от него тянет безнадёгой и ландышами, и это почему-то очень смешно. Но она не успевает придумать на этот счёт какую-то обидную шутку, потому что Старк внезапно севшим голосом шепчет ей в стог блондинистого сена: — Всё плохо, Романофф, — вон, рыжий локон вылез. Наташа тихонько фыркает: — Видимо, истинную сущность скрыть полностью невозможно. — Видимо, — вторит он и смотрит серьёзными глазами куда-то в пустоту. Они перебрасываются намёками, словно нагретыми на солнце камешками, но не говорят напрямую — она — потому что привыкла искать обходные пути; он — потому что боится. Когда идут финальные титры, они в стельку пьяны, вот только вряд ли виноват виски. Наташа дёргает его за запястье, оставляет три ровных полосы и говорит, что это на память. Тони продолжает высмеивать «глупую любовь», и только сейчас Романофф слышит мольбу о помощи… — Слушай, Старк, — начинает она преувеличенно бодро и поворачивает голову к нему, из-за чего они едва не сталкиваются носами, — за тобой должок. — И какой же, интриганка? — пьяно тянет Тони, пытаясь сфокусировать туманный взгляд на ней. — Ты должен мне танец. Я тебе танцевала — твоя очередь. Старк думает где-то с минуту, а после наклоняется вплотную и жарко выдыхает ей в маленькое ушко: — И что же ты хочешь увидеть? В глазах рыжей (о да, никакая она не блондинка, потому что белый ей не к лицу; чёрный ближе к коже) бестии загораются недобрые смешливые огоньки; она выжидает паузу и сладко шепчет, растягивая слоги: — Стриптиз. Тони смотрит озадаченно, что-то, видимо, просчитывает в своей гениальной головушке и плюёт на всё сразу — кидается в омут, забывая задержать дыхание. — Пятница, милая, выручай, — просит он у потолка, и в его голосе разливаются нотки ядовитой мольбы. — Набран номер лучшего адвоката в Малибу, занимающегося подобного рода вопросами, — звучит ровный голос ИИ. Старк раздосадовано рычит: — Отмени вызов и выбери композицию на свой вкус. — Как прикажете, босс, — безэмоционально откликаются откуда-то сверху, и по помещению начинает литься мягкая мелодия, томными нотами ложась им на плечи. Тони выкарабкивается из её стальных пальцев, улыбается загадочно и провокационно. Двигается грациозно, словно пантера тут не она, а он. Когда начинается представление, он стоит к ней спиной и только покачивается в такт музыке. Наташа отмечает, как чутко он её понимает, и диву даётся, ведь Старк — фанат AC/DC, а под такое вряд ли стриптиз потанцуешь, или она чего-то не знает о талантах этого мужчины?.. Как бы то ни было, его движения гипнотизируют — словно волны беспокойного моря тянут к ней свои курчавые локоны-волосы, а потом, смеясь пугливыми наядами, убегают от неё, не даваясь в руки. Плотная ткань специальных штанов очерчивает красивую задницу, и Наташа усмехается: Старк мог бы стать прекрасным жиголо. Тони же как будто переносится в другую Вселенную, в которой не существует ни тесноты мастерской, ни её пристального взгляда, ни музыки, стекающей по стенам из динамика. Ни-че-го. Наташа чувствует, как он вдыхает полной грудью, хоть и не видит этого. Его руки — это произведение искусства — длинные, гибкие, правильно выверенные — знают, как согнуться, когда напрячь мышцы, а когда расслабить. В конце концов, именно такие навыки нужны лучшему механику в мире. Он делает маленькие шаги из стороны в сторону, гнёт корпус тела, изображает весёлую змейку и соблазнительно закидывает пушистую голову вверх, потом поворачивается слегка в профиль, и Наташа видит, что его глаза блаженно закрыты, дрожат тонкие реснички-паучьи-лапки, а губы слабо улыбаются, ловя блики приглушённого света. Внезапно Старк на пятках разворачивается и дробью взгляда палит по ней, будто по звёздам. Он всегда умел выбирать оружие. И цель. Глаза его горячие, как два нагретых паяльником куска канифоли, губы — мерзкие: «Я не сдамся, Романофф», руки же — хищные — того и гляди вырвут её трепещущее сердце и бросят к ногам. Он не спускает с неё взгляда, будто проникает в самую сущность, видит эту медную рыжину, и не торопится осуждать. Старк просто наслаждается моментом. Жарко глотает ртом воздух и тянется рукой к простой чёрной майке. (На нём только она да брюки, и ничего более — ни галстука, ни фланелевой рубашки; Наташе жаль). Он делает несколько изящных движений, и майка летит на пол. Тони улыбается мягко и игриво, медленно проводит уверенной рукой по шее и спускает её по твёрдой плите груди вниз — на впалый бледный живот. Обводит пальцами кубики пресса, цепляет коготками тонкую полоску волосков, после чего остаётся пара красноватых линий, и лихо пересчитывает собственные рёбра. Наташа смотрит, впитывает такого Старка и не может поверить в то, что в ней просыпается змеиное желание не отпускать свою жертву до самого конца. Всё это… опасно. Старк кружится волчком, проводит ладонями маршрут от ключиц до сосков и пытается не засмеяться заливисто, во весь голос. Ему нравится. Нравится, как Романофф пытается скрыть ни то смущение, ни то зависть, ни то животное желание. Она пригубливает виски, а он резким движением вскрывает пряжку ремня и вытаскивает его из петель — тот скользким ужом ползёт по ноге и доверчиво заворачивается кольцами у его ступней. Тони тут же тянется к ширинке, но охрипший голос Романофф останавливает его: — Стой. Достаточно. Старк замирает и смотрит непонимающе, даже слегка обиженно: — Что, неужели всё так плохо? — пытается он шутить, но Наташа замечает, как недоверчиво сжимаются его руки на ткани брюк, и лишь отрицательно мотает головой: — Дело не в этом. Подойди, пожалуйста, — она не знает, зачем зовёт, точнее, знает, но всё никак не может понять, что стоит за этим её решением. У Наташи целый ворох проблем. У Старка их не меньше. И, тем не менее, он находит на неё время, помогает расслабиться и выдохнуть хотя бы на одну ночь. Она не заслуживает этого, ну а Старку плевать — у него грёбаная вера в людей и похороненное под грудой недостатков великодушие. Наташа тянется к нему, будто в нём одном — её спасение. И, быть может, это действительно так: рядом с ним у неё нет желания схватить пистолет и выстрелить себе в висок, нет страха рухнуть на самое дно; есть надежда, что когда-нибудь она перестанет быть куклой в чьих-то руках и станет по-настоящему свободной — без Капитана Америки и его гнилых стереотипов, без приказов Фьюри и без смешливой улыбки в бороду. Старк — опора; железный каркас, который держит её над бездной. И он выстрелит, если будет нужно, — продырявит её из репульсора, если она захочет оступиться и вновь свернуть не туда. Старк окажет ей эту услугу и не потребует взамен почти ничего — только перекраситься уже, чёрт возьми, в привычный огненно-рыжий. Но она готова заплатить чаевые… Наташа ждёт, когда Тони покорно подойдёт к ней, и берёт его за руку, мимолётно проходится пальцами по ладони, отчего Старк легко дёргается — щекотно, и тянет его на диван. Тони в её руках — не по-женски уверенных, не по-мужски гибких — кусок глины — мягко поддаётся её приказам и повинуется без каких-либо претензий. Ни одного пошлого и обидного комментария! Как только он садится, Романофф одним быстрым движением перекатывается и оказывается на его бёдрах. Медлит всего мгновение и накрывает его губы своими — сначала неуверенно, боясь, что оттолкнут, но разве Старк способен на такое?.. Поэтому она углубляет поцелуй и чувствует, как он отмерзает — кладёт широкие тёплые ладони чуть выше поясницы и медленно гладит — успокаивает. Целовать Старка — это такая же феерия, как и уходить от его взрывов. Это сладко и горько; это почти физически больно — его щетина колет кожу, и наверняка ей придётся залечивать её всякими масками-кремами-бальзамами, но ей плевать, потому что всё, что ей нужно, — это человеческое тепло мужчины с безднами в голове и сердце, с алкоголем на губах и ордой острых шуток на языке. Ей необходим Старк, чтобы решиться. То ли добровольно пойти на распятие, то ли прыгнуть в омут с головой, чтобы впоследствии всплыть на поверхность. Она не решила. Она лишь знает, что Старк не укоряет её за это: целует непривычно спокойно, сдержанно, целомудренно. Не ведёт и позволяет ей самой разбираться с собственными проблемами. Для самого беспардонного человека на Земле у него слишком много такта. Наташа ухмыляется: Старк играет с людьми в кошки-мышки. И она, маленькая рыженькая мышка, попалась в его ловушку. Не тело её, но разум принадлежит ему. Старк прерывает поцелуй и хрипит ей куда-то в подбородок: — Наташа, — и это, пожалуй, впервые, когда он называет её по имени; когда обращается без смешливости, без гнева, без отчаяния, — меня трудно назвать самым невинным мужчиной, но разве ты?.. — он не заканчивает, не может закончить, потому что он действительно не хочет ранить её. Да это и не нужно — Наташа понимает с полуслова: у них у обоих есть те, кого они потеряли: у него — рыжая женщина, стоявшая подле его плеча слишком долго; у неё — зелёное чудовище, нашедшее приют в тепле её волос. Проблема лишь в том, что сейчас она не хочет думать об этом. Подумает позже. И, видимо, Старк понимает это, потому что тут же кривит губы в поганой ухмылке и говорит, едва касаясь поцелуем её кожи: — К тому же, мы уже выяснили, что мне нравятся рыжие... Наташа копирует его усмешку и выдыхает ему прямо в губы: — Ты сам сказал, что из меня рыжина лезет. Тони смеётся, коротко клюёт её губами в приоткрытое плечо и пресекает все её попытки возобновить начатое. Тони — не дурак. Тони понимает, что у них в отношениях какой-то беспорядок и полнейшая абстракция. И не то чтобы ему не нравится, просто становиться ответственным за чью-то кончину он не хочет. В конце концов, именно этого всегда боялся, а потому он смотрит серьёзно — глаза в глаза — и тихо спрашивает: — Тебе плохо, Романофф? — Тебе тоже, — быстро отвечает она невпопад и отводит взгляд. Наташа знает, что должна ответить честно, но пока что она не готова, а потому вновь защищается и бьёт по больному. Но в этот раз Старк не злится. Принимает её решение не вскрывать старые мозоли и просто соглашается подождать. — Тогда предлагаю отвлечься, напиться и посмотреть ещё какой-нибудь фильм. Романофф смотрит благодарно и нежно, улыбается тепло: — Хороший план. — Только теперь выбираю я! В итоге они включают какую-то чёрную комедию, но не досматривают её даже до половины: Наташа обнимает его поперёк торса и засыпает у него на груди; Тони допивает свой виски и, облокачиваясь на спинку оставшейся половины дивана, тихонько выдыхает, проваливаясь в сон без сновидений. Он чувствует тепло, и этого более чем достаточно. Пора ему действительно отплатить должок этой беспокойной нарушительнице его покоя, вот только мужской стриптиз тут совсем не при чём… Тони не знает, чем закончится эта война между змеёй и человеком, но сейчас ему спокойно, а значит, жить можно. Пятница же выключает телевизор и тушит свет — боссу и странной женщине рядом нужно отдохнуть…