(ли)

чонгук нуждается в юнги и в чужих объятиях одинаково. едкий дым заполняет маленькую комнату на единственном этаже. чонгук бежит к двери и выбивает её одним ударом. жгучая боль вины заставляет на мгновение оцепенеть, но уже спустя секунду в столпах огня чон замечает лежащее на кровати худощавое тело с когда-то девственно-чистыми, а сейчас наскоро перебинтованными запястьями. он кричит надрывно, почти до хрипоты. рядом на полу валяется пустая канистра из-под бензина, а во вспыхнувшем огне скорее всего догорает выброшенная бессовестно и необдуманно зажигалка. чонгук хватает юнги за плечи, трясёт что есть сил, но голова последнего лишь мотается из стороны в сторону, точно у безжизненной куклы. тонет в огне старая фотография, которая юнги не нравилась, но которую он сохранил схоронил вместе с прогнившими в четырёх стенах эмоциями и забитыми в угол чувствами, что не было более нужды и возможности выражать. он плачет громко, почти навзрыд. трясущимися руками чонгук стаскивает юнги на пол и старается дотащить его до двери. пламя охватывает всё в комнате, в том числе не так давно замолчавшее пианино — то самое, на котором юнги часами играл для чонгука, чей горящий любопытством взгляд и лживое ласковое «хён, научи» были для мина во сто раз любимее и дороже каждой из когда-либо сыгранных им мелодий. эти слова падали вниз и загорались, разбиваясь об очевидную реальность: были, но только для него.