near light

— Ты готов? — Если ты спросишь это ещё раз, я тебя ударю. Говоря это, Уилл слабо улыбается и водит пальцами правой руки по своим ключицам, трёт их, силясь этим себя успокоить. Старый матрас прогибается и пружинит, и это самую малость прогоняет страх, придаёт смелость. Комната освещена лишь настольной лампой, разгоняющей тьму желтоватым светом. Майк же, сидя напротив друга, прячет лицо в ладонях, тоже не может сдержать улыбку — от происходящего уголки губ сами собой приподнимаются; попытка отделаться от щекочущего и наровистого чувства под ребрами. Ему уже ничто не придаёт спокойствия, даже то, что сидят они в тёплых пижамах на постели Уилла, что за окном мягко мерцает луна. Всё как-то странно и тревожно. — Она тебе нравится? — Конечно нравится, Уилл, конечно. Оди просто замечательная. Майк убирает руки от лица и, слегка выпрямившись, виновато поглядывает на Байерса. Ему так стыдно за то, что они собираются сделать, но Уилл считает, что Майку это нужно. А у самого Уилла внутри всё кипит и пенится, не давая гулко стучащему сердцу хоть немного сбавить темп и прийти в норму. Байерс снова и снова потирает вконец раскрасневшуюся ключицу, будто ему не нравится, что у него там вообще есть кожа. Уже и болит, жжётся огнем, но Уилл продолжает давить подушечками пальцев и скоблить ногтями, потому что сейчас всё настолько волнительно и неловко, что кроме этого делать что-то ещё опасно — можно просто сорваться, просто всё бросить. — В чём тогда проблема? Вы же… вы же встречаетесь. — Я не знаю. Это так сложно. Я начинаю очень сильно волноваться, и всё как-то… ускользает от меня. — Ты боишься сделать что-то неправильно? — Да, я ведь никогда ни с кем не целовался. — А я… Может, я могу помочь? — Я попробую начать? — робко предлагает Уилл, оставляя свои несчастные ключицы в покое, и осторожно, словно рискует обжечься, кладёт руку Майку на плечо. После в нём вспыхивает желание тут же её отдёрнуть, потому что стыдно до невозможности. — Д-да, давай, — нечаянно запинается Майк. Он смотрит на Уилла со страхом, но против воли старается выдавить улыбку — не хочет нагнетать; тут всё и без того напряжённо до невозможности. Осознав, что он всё ещё находится от друга слишком далеко, Майк подсаживается к Уиллу чуть ближе. Тот сразу теряет всю свою былую решимость. Они уже бывали близки, но не в таком смысле, не для такого. — В каком смысле? — Ты можешь… ох, можешь потренироваться на мне. — Всё нормально, Уилл? — обеспокоенно интересуется Майк. — Может, не надо? — Я тебя точно ударю, — качает головой Уилл. Надеясь, что не сгорит после со стыда, Байерс перемещает свою ладонь с плеча Майка на его шею и, кусая губу, чуть наклоняется к нему. Майк, чувствуя, что Уилл слабо тянет его к себе, едва поддается — слишком большое усилие он над собой совершает, чтобы не отпрянуть от парня и не сбежать прочь. — Но ты — парень. Это ведь неправильно. — А разве правильно целовать другую девушку, когда у тебя есть Одиннадцать? Поцелуй со мной не будет ничего значить именно потому, что я — парень. Не с Макс же тебе пробовать. Уилл глаза не закрывает, фрагментарно, будто прерывистыми кадрами осматривает Майка от кончика носа до самых кудрей, а потом переводит взгляд на губы. Тоже ведь ни разу не целовался, тоже ведь впервые, оттого и пальцы дрожат, дыхание затихает, захватывает. Быть точнее, это Уилл хочет думать, что только от этого, а не потому, что Уилер. Майк же глаза закрывает почти сразу и просто ждёт, когда Уилл будет достаточно близко, чтобы сделать это. Только бы не испугаться, только бы не сорваться в последний момент, когда останутся уже считанные миллиметры. — То есть, ты имеешь в виду, раз я ничего такого, как к Оди, по отношению к тебе не чувствую, то и поцелуй не будет считаться за измену, да? — Именно. Это не будет значить ровным счётом ничего. Уилл уже у самых его губ, они и носами почти соприкасаются, даже пальцы уже не дрожат, но Майк вдруг отшатывается назад, широко раскрывая глаза. — Уилл, нет, — Майк, закусив губу, отчаянно мотает головой, — я так не могу. — Почему? — Уилл одновременно испытывает и облегчение от того, что не надо целоваться, и тяжесть в груди — всё по той же причине. — Да потому, что это будет неправильно! — едва ли не выкрикивает Майк, но дом Байерсов спит, и Уилер это помнит. — А что в этом такого неправильного? — вдруг взрывается Уилл; плотину внутри него прорывает, и все слова, что он сдерживал так долго, льются наружу без препятствий. — То, что мальчик целуется с мальчиком? Это тебя так раздражает? Это, по-твоему, и есть неправильно? Или то, что твой первый поцелуй должен быть с Одиннадцать? Или, может, я тебе до такой степени противен, что ты даже один раз поцеловать меня не в силах? Что не так?! Майк, что не так? — уже почти жалобно заканчивает Байерс, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать и срываться, а к горлу подкатывает, лезет вверх мерзкий колючий ком. — Всё не так, Уилл! — горячится Майк, не слыша себя и не замечая, как подавлен, обижен Байерс. — Ты говорил, что это не будет ничего значить, потому что у меня к тебе нет никаких чувств, но как быть, если у меня есть к тебе чувства, а? В комнате застывает гробовая тишина. Кажется, даже мерцание луны можно сейчас услышать, но только не дыхание двух парней. Уилл ошеломлённо поднимает на друга глаза. Буря внутри него стихает. — Я… — Майк, наконец, осознаёт, что сказал. — Уилл, я не… я не это хотел... ох, чёрт! Майк прижимает руки к лицу и глухо стонет в ладони. Мир вокруг него только что рухнул и рассыпался на осколки — нельзя было говорить этого ни в коем случае, даже мыслить о таком — нерушимый запрет. А он сказал, причём вслух, громко. И теперь всё будет по-другому. Всё будет по-другому, плохо и без Уилла. — Прости. Уилл, прости, пожалуйста, — тихо шепчет Майк, — я не должен был говорить это, прости… Заслышав первый всхлип, Уилл выходит из ступора. Признание Майка, о котором Уилл даже мечтать боялся, о котором думал, стыдливо заливаясь краской, висит в тишине рождественской веткой омелы — приглашает, дарит возможность совершить то, чего ждал так долго. — Майк, — осторожно зовёт Уилл и кончиками пальцев дотрагивается до руки парня, — Майк, всё нормально. Уилер вздрагивает от прикосновения и, отняв руки от лица, с надеждой и едва заметной мольбой смотрит на Уилла. — Нормально? — Да, — радостно кивает Уилл, ощущая, как накатывает осознание — ново, захватывающе, будто волнами — у Майка к нему есть чувства. — Да, Майк, всё хорошо. Майк отводит взгляд в сторону, жмурится, силясь правильно понять, что значат эти слова, а, открыв глаза, видит улыбающегося Уилла. У самого непроизвольная улыбка на губах появляется. Всё хорошо. Уиллу в голову неожиданно приходит мысль, что так долго рвалась быть услышанной: «Теперь можно». Он подаётся вперед и, чуть наклонив голову, нежно обхватывает своими губами чужие. Майк задерживает дыхание и тоже клонит голову вбок, чтобы парню было удобнее, но Уилл вдруг касается ладонью его щеки, заставляет повиноваться своим движениям. Только Майк больше сдерживаться не может — заводит руку Уиллу за шею и, скользя ей вверх, зарывается пальцами в длинные волосы, притягивая парня к себе и углубляя поцелуй. И будь хоть один из них чуть поопытнее, сказал бы, что целуются они просто отвратительно, неумело и по-детски. Но им плевать, как это должно быть правильно. Они просто хотят быть влюбленными, хотя бы сейчас. Отстраняясь, Майк думает, что это сон. Просто невероятно хороший сон, из-за которого ему больше никогда не захочется просыпаться, но всё-таки приходит осознание— это — не грёзы, а явь, — когда Уилл заглядывает ему в глаза и робко, почти неслышно спрашивает: — А Одиннадцать? Майк прислоняется лбом ко лбу Уилла и сжимает его предплечье. — Дважды я думал, что потерял тебя навсегда. Больше я этого допустить не могу. И ни Изнанка, ни Оди этому не помеха. Я больше не потеряю тебя, Уилл, ты меня понял? — Да, — слышится тихий ответ. Ведь всё хорошо.