по Данте

То ли дни смешались, то ли мысли. Потому что если вдуматься, то он и не особо помнит, из-за чего они вдруг разругались. Просто оба вспыхнули как спички, а за собой оставили сплошное пепелище. А она злилась так сильно, что закрылась в комнате часа на три, чтобы выйти идеально выглядящей оттуда, прихватить бутылку дешевого вина и уйти на «свидание»; Джейс тогда орал на него на кухне, чтобы он просто встал со стула, просто поехал за ней, просто поговорили, блядь, и решили бы все. Изабель на голову горячая, Изабель глупостей наделает, а потом сама себе их не простит. (Зря, наверное, тогда не послушал.) Спустя неделю горло драло от ревности. Спустя месяц ее фальшивые улыбки сменились настоящими; а он, наверное, всегда ее слишком прежде себя ставил, потому что эгоизма просто не хватило вмешаться. Влезть между ней и Саймоном и увести ее оттуда за руку, потому что она же его, потому что это все от злости было. Не от злости, как оказалось. Не до конца от злости. (Да и она его лишь до тех пор, пока сама того хочет.) Джейс снова и снова уговаривает поговорить, а Алек только смотрит на сестру каким-то долгим взглядом, так и стоит на месте, пока парабатай сквозь зубы цедит привычное «идиот». Но так, наверное, правильно. Потому что Изабель улыбается счастливо, прижимая к себе букет роз — он никогда не дарил ей цветов, — смотрит с такой обволакивающей нежностью на Саймона, а у него даже сил ненавидеть того нет. Как это вообще называется? По всем законам логики он должен до тупых импульсов боли в мозгу ненавидеть Льюиса, а сам просто не может. — Сделаешь ей больно… — Не сделаю, — почти с ходу перебивает. — И да-да, я все понял. Джейс уже провел со мной беседу большого и страшного старшего брата. Но серьезно, Алек, я абсолютно себя контролирую, даже кровь с собой прихватил. Он только глаза закатывает и уходит, пока тому в голову не пришло вытащить из рюкзака и продемонстрировать те самые пакеты. Злости и ненависти все равно почему-то не находится. Она улыбается, она счастлива, а ему всегда только и надо было, чтобы с ней все было в полном порядке. Только руки в кровь о стену сбивает, когда слышит новость о помолвке. И рычит на девчонку Фрэй, когда она пытается остановить его, когда за руки хватает и почти орет куда-то в ухо, чтобы прекратил сейчас же, какая бы там мотивация ни была. Отказывается от ее разговора по душам, отказывается от любого разговора. Просто уходит, зачем-то все же забирая бинты у нее из рук. Что-то эгоистичное, кажется, все же осталось. Потому что боль слишком тупая, а сигаретный дым — фикция, всего лишь растворяющаяся в воздухе субстанция, что ничего не способна заполнить. Замирает, как придурок, в коридоре, когда взглядом с ней пересекается. — Поздравляю, — выходит как-то глухо. — Спасибо… — у нее растерянность во взгляде; не надо так смотреть, пожалуйста. — Ты же придешь, правда? Алек кивает просто потому, что так правильно. Кивает потому, что она ведь это не серьезно, просто не совсем ожидала его увидеть, просто потому, что на них смотрят другие, а значит, она должна вроде как и дальше поддерживать эти семейные отношения. Он знает, что она злится все еще. Изабель посуду бьет, когда Джейс заговорить с ней пытается о чем-то прежнем. Изабель шипит, что слышать ничего не хочет о нем. Он знает. И уходит поспешно, чтобы ей играть больше не приходилось. С Саймоном ей никогда ведь не придется играть. Притворяться, прятаться, урывать какие-то минуты, жадно целуясь в туалете. С Саймоном все будет правильно; только почему-то снова курит много, руки в кровь разбивает, продолжает игнорировать все слова брата о том, что все еще исправить можно, все еще совсем не поздно. Поздно. Еще как поздно. Знал же всегда, что рано или поздно все закончится. Знал, а все равно как-то резко, больно, слишком издевательски. Ему бы вены из тела вытягивали лучше, ядовитыми ножами в паре мест вскрыли. Все что угодно, но не новости о том, что они дату выбрали, что все уже вот-вот. И чем ближе, тем хуже. У него ремни вокруг горла затягиваются, а кашель совсем не от табачного дыма, которого в избытке уже. Осознание слишком тупое: она навсегда уже из рук выскальзывает. Безвозвратно и окончательно. А ему еще и под руку вести ее к сраному алтарю. Нахуй идите, блядь. Нахуй. Традиции, правила приличия, все нахуй просто. Он не выдержит. У него, блядь, сил просто не хватит. Настолько задыхается всем этим, что снова в днях путается и теряется. (Горит блядскими мыслями, воспоминаниями о ней.) Пока Джейс как-то мрачно не говорит на кухне утром: — Три дня осталось, Лайтвуд. А я ведь и правда думал, что ты ее любишь. Чашку в раковину швыряет и уходит; Алек не понимает, что он вообще может уже сделать. Что от него ждет — уже и не ждет — Джейс. У него костяшки до кости почти сбитые уже, руки болят постоянно, а стило валяется где-то там в ящике стола. У него пара не до конца заживших ран, совершенно по-идиотски полученных на рейдах, хотя могло не быть ни одной. У него дерущая от количества выкуренного глотка. А все это никак не помогает. С какой стороны ни старайся, никак не помогает. Ничего он не станет делать. Она счастлива, он не вмешивается. А там когда-нибудь на ядовитые когти напорется и сдохнет; отцу можно было сдохнуть, вот и ему будет можно. Только обязательно медленно. Чтобы пропитаться, блядь, собственной безысходностью до конца. Чтобы снова валяться на диване у Магнуса, пока тот просит не мучить себя, вливая в чай какую-то жижу, от которой ощущений потом почти никаких, от которой проспать можно часов двадцать, а то и пару суток. Главное ведь, что она счастлива. Хер знает, что с ногами. Хер знает, почему он вообще в ее комнате, пока она с какими-то скатертями на руках и на кровати. Хер знает. Просто дверь закрывает и руки к ней тянет, за талию обнимая. У нее во взгляде огонь вспыхивает. — Нет, — шипит она так, что хуже удара ее кнутом прямо по лицу. — Ты не смеешь все портить еще больше. Нет, — рычит, у нее с рук эти скатерти чертовы падают, волосы на лицо, когда она его отпихивает, из рук выкрутиться пытается. — Проваливай. Ненавижу, проваливай отсюда. Алек как-то слишком спокойно руки от нее убирает. А она дышит тяжело, волосы с лица убирает и взглядом просто насквозь прошивает. Ему это и нужно было, наверное. Потому что у него едва сил хватает на тупое «прости», он просто к двери направляется, открывает ее и за ручку дергает уже. Изабель дверью этой о дверной косяк хлопает, не дает до конца ее открыть. Смотрит на него с неприкрытой ненавистью, у нее воздух из легких с сипом каким-то. Она злостью пропитана этой. — У тебя права нет врываться вот так в мою жизнь, ясно тебе? — Ясно, — он повторяет глухо, смотря на нее спокойно, слишком пассивно даже. Принимает ее эту злость, смиряется с ней слишком просто как-то. — Я абсолютно счастлива, чертов ты мудак. — Вижу. Она за шею к себе тянет, шипит в лицо: — Ты портишь мне все. Алек тупо кивает. — Я ухожу уже. — Портишь, — повторяет она тише как-то. До него заторможено как-то доходит, что она всем телом ближе жмется, только когда целует ожесточенно слишком, снова помаду свою по коже его размазывая. Изабель на носочки встает, пальцами за волосы его цепляется и языком по ощущениям едва ли не в горло. В себя не приходит даже тогда, когда он наклоняется к ней ближе, когда за талию к себе прижимает, замком в двери щелкая. Алек знает, что винить себя снова будет, но молнию на ее платье на спине слишком просто как-то находит, а Изабель совсем не против, когда тряпка с плеч, с рук и по бедрам вниз на пол. Только губами по шее, по горлу ему, обнимая, ближе прижимаясь. Он понятия не имеет, что вообще происходит. Все как раньше почти; все как раньше, потому что она пальцами под футболку, по животу подушечками и ногтями, край штанов сжимая. — Никогда не любила твои ремни, — дышит загнанно куда-то, ощущая губы его на шее, на плече, вытаскивая ремень, молнию расстегивая. Ладони у него горячие, по спине, по бокам, задницу сжимают. Звучит тише, ладонью в трусы, пальцами по члену, чуть сжимая и вниз. — Скучал по мне, — на выдохе. Только без самоуверенности, без гордости. Тихим шепотом — просто фактом. Он в ключицу ее целует, губами слишком плотно прижимаясь, рискуя оставить следы. А у нее кожа теперь идеально-чистая, без единого синяка, без засосов. Дышит хрипло, замирая, когда ее ладонь вверх-вниз пару раз. А она руку вытаскивает, футболку с него через голову стягивает. И когда взглядом пересекаются, Алек ни грамма ненависти там ни улавливает. Только тягучее, что-то плавкое. — Ты пожалеешь, — говорит ей; хреновая такая попытка образумить. — С тобой — нет, — улыбается слишком широко как-то. Из рук буквально выскальзывает, вниз опускаясь, штаны вместе с трусами стягивая. Пальцами обхватывает член и улыбается, взгляд на него поднимая. Языком по длине проходится, а у него мозг отказывает. За руку ее ловит, поднимая с колен, а Изабель смеется довольно, когда он переступает, чтобы оставить одежду на полу, за собой его тянет. — Ты всегда так делаешь. В губы целует его, и Алек точно не соображает, потому что позволяет утянуть себя на пол, прямо на те упавшие скатерти. Она смеется, задницей чуть елозит по скользкой ткани, удобнее под ним устраиваясь. Он пальцем по губам ее ведет с помадой этой размазавшейся, взгляд непроизвольно на грудь ее в темно-синем лифчике. Губы облизывает. — Ты замуж выходишь, я не могу. А она обнимает за шею, ладонь его своей находит, пальцы накрывая. И тянет себе между ног, белье в сторону сдвигая, чтобы пальцы его прямо на половых губах, чтобы просто почувствовал. — Я мокрая уже, — на ухо, тихо. И улыбается довольно, когда чувствует, что он ее сильнее к полу придавливает. Реакция та самая, на это и рассчитывала. — Помнишь, как это? Я никогда не забуду. Воздух тянет слишком громко, потому что он пальцами все же касается ее, смазкой вверх по клитору, вниз, чтобы двумя пальцами внутрь, а большой оставить на клиторе. Губами горяченными по шее, просто намертво прикипая. Она глаза жмурит, за шею ближе к себе притягивая; у него мозги не работают, он голос ее через вакуум слышит, не до конца услышанное вообще понимает. — Люблю, когда ты внутри, — у нее голос тихий и дурной. Ноги в стороны разводит, ладонью по боку его, на спину. — Мне так хорошо с тобой. Так люблю, когда это ты. Голос ее не улавливает почти. Зато интонации — еще как. Зато то, как она елозит бедрами, вполне. То, как дышать начинает и жмется теснее, когда он массирует клитор, когда медленно-дразняще пальцы в нее вводит, вперед-назад поступательно. Изабель носом к щеке его прижимается и что-то уже совсем неразборчиво шептать продолжает. Он скучал безумно; ему ее слишком не хватало. Алек понимает, что она скучала, когда она руку его от себя оттаскивается, когда вставать начинает. И стоит ему чуть отодвинуться, за шею рукой обнимает. Туфли на каблуках с себя скидывает, стягивает нетерпеливо белье. Лифчик у нее на спине расстегивает и снимает, когда она на бедра ему усаживается. Глазами жрет ее, просто кусок ткани куда-то рядом на пол кладет. — Из, я… — Тшш, — шипит она, целуя в челюсть, направляя его в себя. — Я на таблетках. Можешь сделать со мной все, что захочется, — и стонет неожиданно, когда до конца опускается, чуть бедрами ведет, чтобы удобнее было. Он за бедра ее цепляется, пальцами слишком сильно давит, наверное. Просто взгляд перевести с ее лица не может. Знает это выражение лица. Слишком хорошо знает. За поясницу к себе прижимает, чтобы дать ей возможность чуть в спине прогнуться. И чувствует, как она вздрагивает, когда губами по груди мажет, когда сосок в рот берет, свободной ладонью по заднице поглаживает, чуть двигая ее к себе, чтобы удобнее, чтобы чувствовать ее, даже пока она не двигается. И выдыхает надсадно ей в грудь, когда она чуть мышцы внутри сжимает. Кажется, теряет секунду, позволяя воспользоваться этим. Потому что она бедрами двигает, чуть приподнимаясь. Руками за плечи его хватается, глаза зажмуривает и просто двигается, приоткрывая рот, давя стоны. Выдержки хватает на пару минут, может даже на целых шесть или семь, но двигается она недостаточно быстро; обнимает за шею его, постанывает в ухо самое, бедрами до самых яиц опускаясь, но все равно мало. И не вскрикивает даже, не противится совсем, когда он ее под бедра удобнее перехватывает и на спину укладывает. Снова шею ее метит, оставляя после себя следы, которые потом багровым нальются. Ключицы, грудь. Чтобы оторваться от кожи, чтобы темп набрать подходящий обоим. Все как раньше — она ведь ни раз просила не жалеть ее, быть грубее, требовательнее — с ее сдавленными стонами, которые изредка в голос все же, потому что выдержка не железная. Шлепки кожи о кожу, вдалбливается в нее ритмично и злится, когда она из-за чертовой скользкой скатерти съезжает чуть в сторону. Изабель ногтями бок царапает, когда пытается ближе к себе прижать, губами прикипает к плечу куда-то, за шею тянет. Так, чтобы губы четко напротив губ, чтобы одним воздухом дышать загнанно, пока навстречу ему подается, пока в спине прогибается, ногами плотно за пояс обвивая, чтобы мог еще глубже, чтобы до конца в нее. В губы ему стонет, глаза резко открывает как-то. Блядская картина мозгов лишает, просто с ума его сводит. Когда она смотрит вот так, когда жмется ближе и каждое движение стоном отдается. — Тише, — загнанно, губами по губам по ее, по щеке несколько раз, почти на самое ухо. — Тише, услышат же, глупая. И слышит, как она слюну сглатывает. Слышит, как она сипеть начинает, почти поскуливая. Двигается чуть резче; она всегда так звучит, когда ей недостаточно, она всегда так звучит, когда еще хочет, а сил повернуть язык уже нет. По голове ее гладит, в висок целует; скучал, блядь. Слишком знает ее хорошо. Как самого себя практически. Понимает, что все правильно, когда ногти ее в спину впиваются. Шипит непроизвольно, толкаясь в нее. И она снова сама специально мышцы сжимает, совсем не от того, что готова кончить. А он рычит: — Нет. Рычит, почти останавливаясь: — Не делай так. Рычит: — Я же кончу так сейчас. Она глаза жмурит, щекой к виску его, руками цепляясь так крепко, как только может. И от очередного движения снова скулит практически. Бедрами понукает его, напоминая, что мало ей. И стонет довольно, когда снова толчки ритмичные ощущает быстрее. По спине гладит его, чтобы спустя какое-то время снова мышцы сжать, слыша прямо у уха, как он хрипло стонет. Улыбается шало-довольно куда-то перед собой. После следующего раза он бедра ее сжимает, не позволяя двигать ими, и просто вдалбливается-вдалбливается-вдалбливается, пока она не перестает вообще ощущать окружающий мир. Пока она не может только стонать, пока не начинает сжиматься уже от того, что вот-вот. Кончает в нее за секунды буквально, придавливая ее к полу расслабленным резко телом. И только понимает, что она тоже, по тому, как она вздрагивает нервной дрожью несколько секунд кряду. Они одновременно кончали не так часто; это раз третий, наверное. Изабель по голове гладит, другой рукой по спине. Медленно-заботливо-ласково; в висок целует почти невесомо. Носом трется; и поверить ведь можно, что ничего и никогда не было, что они так вдвоем, что всегда вот так. Пальцы его своими цепляет лишь тогда, когда он ладонью по ее боку ведет. Ближе к лицу тянет, замечая запекшуюся кровь на костяшках. Алек голову не поднимает, в лицо ей не смотрит, лишь губами по шее мажет бездумно. Время дает ей прийти в себя до того, как выйти из нее. Как всегда. Она ладонью щеку его накрывает, в глаза ей смотреть все же приходится. Он щекой холод чертового кольца чувствует. (Примитивные штучки, серьезно, Льюис?) — Ты не моя уже, я помню. У нее улыбка такая заботливая. Такая, что ему снова кажется, что он глупый влюбленный в нее мальчишка. — Твоя, — шепчет она еле слышно. — Еще целых три дня твоя. А дальше все совсем по-дурацкому как-то; потому что Изабель на собственный девичник не приходит. Вместо этого тянет его за собой в ту старую, давно не нужную им обоим квартирку в Бруклине. Все идет наперекосяк, потому что это все равно, что делать вид, что у них все нормально, что у них есть будущее. Каждый раз рот ему собственным затыкает, когда он напомнить пытается, что все это неправильно. Нельзя так и все. Улыбается совсем счастливо, когда сидит у него на коленках, пока он курит. В черной его плотной рубашке, не застегнутой почти. Цепляется за него слишком за гранью. А Алек знает, что чем больше позволяет ей это, тем хуже затягивает сам в себя в пучину. Напоминает себе, каково быть с ней. Видимо для того, чтобы потом больнее было. Чтобы потом добить себя раз и навсегда. Она гладит его по костяшкам, смотрит пристально, в самую душу. — Дурой была. Прости меня, родной, — жмется доверчиво и носом в шею ему утыкается. Он курит дальше только, смолит, не может из себя ничего выдавить. Квартира за чертовых два дня слишком сильно пропитывается сигаретным дымом, стонами и тупым счастьем вперемешку с абсолютным отчаянием. Таким, которое топит. Они почти не спят оба эти дня. Слишком много касаются друг друга, слишком долго целуются. Почти не одеваются и не выпускают друг друга. Алек сгребает Изабель в объятия, лбом утыкается в ее плечо и просто держит. Пока они оба выдохшиеся, а она вообще не уверена, что ноги свести сможет, что на собственной свадьбе ходить вообще сможет. Не останавливает его только, наоборот даже — подталкивает сама. — Ты счастлива с ним, — напоминает он неожиданно. И она вдруг совсем глупо жалеет, что не бросила кольцо где-то в Институте. Безделушка такая, совсем с традициями их не вяжется, но в Саймоне видимо еще слишком много от примитивного. — Неправда. — Правда, — говорит Алек. За плечи ее от себя отстраняет. В щеку целует. И выдавить из себя успокаивающую улыбку не получается. Просто смотрит на нее. А у нее губы трясутся вдруг, пальцы мелкой дрожью идут. У нее шепот судорожный: — Я не смогу с ним. Слышишь меня, Алек? Не смогу. Это не то. Это другое совсем. Он за сигаретами тянется, в пачке их почти не осталось. Зато с чертового пустого матраца, валяющегося на полу, не встает хотя бы. Так закуривает. Руку на колено кладет и смотрит куда-то в сторону, но явно мимо. В мысли уходит. Изабель пальцы к губам прижимает. На выдохе. — Не хочу. Просто не стану этого делать. Мы можем уехать. — Нет, — коротко. — Милый, не надо геройствовать. Ты же сам говорил раньше, что мы могли бы уехать. Просто все бросить. Жить там, где никто не знает, кто мы. Быть счастливыми. — Нет. Взгляд на нее переводит. Изабель затыкается. Слишком много упрямства и решительности; и он видит, как она рот закрывает. Поспорила бы с ним в любое другое время, до самого конца бы спорила. Вместо этого только чуть ежится, в рубашку его влезает, волосы назад откидывая. Взгляд выдерживает, не отворачивается. Лишь губы облизывает; а он понятия не имеет, откуда в нем вдруг такая принципиальность. Значит трахать чужую невесту можно, а забрать ее себе нельзя. Очаровательная, блядь, логика. Что он вообще творит. Она руку протягивает, ладонь его своей накрывает, усаживаясь на матраце удобнее. — А сам сможешь? — Что? — непонимающе. — Смотреть на все это завтра. Собственными руками отдать меня другому, все еще ощущая во рту вкус моей смазки. Сможешь? Просто взять и отдать меня другому. — Изабель, — укоризненно. Дым куда-то в сторону. А она ближе придвигается. Смотрит испытующе, слишком много чего-то такого во взгляде, от чего ему почти физически больно. Не понимает, что сам почти рычит от ревности, а ей только того и надо. — Будешь вспоминать, как я стояла перед тобой на коленях, пока все будут пить шампанское, а меня будет обнимать совершенно другой. — Прекрати, — обрывает. Сигарету тушит о стеклянную банку, стоящую на полу чуть в стороне. На себя ее тянет, чтобы на бедра ему села, чтобы лицом к лицу. — Ты не заставишь меня передумать. С ним у тебя есть будущее. Со мной у тебя нет ничего. Она усмехается как-то горько. Руками вокруг шеи обвивает. Взгляд куда-то в сторону скашивает. — Может, мне не нужно будущее. Тело от усталости ломит, но она все равно подается вперед, когда он ее целует. Рот приоткрывает, чувствуя его язык. И когда он отстраняется, чмокая ее в губы, а потом в щеку, она совсем себя опустошенной чувствует, кладя голову ему на плечо. Алек по голове ее гладит, когда ложится спиной на матрац, на грудь ее себе затягивая. Просто по голове гладит, стараясь запомнить как можно больше. — Мне кажется, я не люблю его. — Любишь. — Никого и никогда так, как тебя. И он целует ее в макушку. Носом в волосы ее утыкается. Пытается собрать все те такие правильные слова, которые острым стеклом ему глотку порвут, если он их скажет. Просто должен их сказать. Просто так правильно, а она пытается совершить все эти ошибки, потому что ей страшно выходить замуж. Говорит: — Ты должна быть счастлива, Из. Просто счастлива. С Саймоном получится. Он хороший парень. С ним не надо прятаться, с ним не надо делать вид или притворяться. И врать не надо. И я бы не должен так говорить, но он тебя не обидит. В этом я уверен. А ты была права: я только порчу тебе все. Я только утягиваю тебя за собой куда-то совсем не туда. Она голову вскидывает, взглядом с ним пересекаясь, ладонью по груди гладит и слишком решительно звучит. — С тобой хоть в Эдом. — В Эдоме места нет, — отзывается он в ответ. — Прямая дорога в Ад. — Если он существует. Заодно узнаем, — у нее уголки губ чуть вверх ползут. От нее дымом этим проклятым пахнет. — Если и существует, то по Данте. Улыбка вся с губ испаряется, она нижнюю кусает несколько раз, на локте приподнимается. — Милый, нам ведь на разные круги дорога. Меня ждут на втором, а тебя на пятом. Алек по щеке Изабель гладит. Она к его ладони льнет, глаза прикрывая. Казалось бы — куда еще хуже; он свою мораль давно похоронил. Завтра она станет чужой женой, а сейчас лежит рядом, почти полностью обнаженная, лишь в его не застегнутой рубашке. С растрепанными волосами, со взглядом этим умоляюще-преданным. А он слишком твердолобый и упрямый, наверное. Разрушать ее счастье не имеет права — вот и все. И неважно, что она снова и снова повторяет, что не сможет, не хочет, что останется с ним, что, если он просто посмеет отвести ее к алтарю, она поцелует его там же. Что их сразу под суд, сразу изгонят, но это будет лучше. А Изабель под утро, за час или чуть меньше до рассвета и щеку ему выдыхает: — Дура я. Не стоило мне вообще те таблетки пить. Могла бы надеяться на то, что у меня останется твой ребенок. Соврала бы, ты бы меня ненавидел, но у меня бы от тебя хоть что-то осталось. Он в щеки ее целует, а она со слезами, подступающими к горлу, справиться не может совсем. Не получается просто. За плечи его цепляется и в губы тупо целует. Когда до рассвета остается почти ничего, Алек одеваться начинает, слишком заботливо застегивает на ней лифчик, почти вырывает собственную рубашку из ее негнущихся пальцев. — Я же никогда тебя не забуду, идиот ты чертов, — сдавленно говорит она, снова слезы на лице чувствуя. — Ненавидеть тебя всю жизнь буду за то, что тебе решительности не хватило остаться со мной и быть моим. Он в губы ее целует слишком отчаянно, будто надышаться необходимо. Просто в последний раз глотнуть воздуха. (Потому что сомнений никаких, что он умрет, когда увидит, как ее целует другой.) Для того, чтобы впитать все это, окончательно и навсегда. И она отпускать его не хочет. Совсем и абсолютно точно. Он ее лицо в ладони берет, по чуть влажной коже щек пальцами гладит. — Быть может, — говорит Алек, — мы встретимся с тобой на втором кругу.