каждую чертову секунду в мире случаются все новые и новые порывы страсти

полночи смеялся, полночи плакал, полночи ловил стрекоз. я так испугался, что ты исчезнешь, и снова к тебе приполз.

                    у тодороки руки, накаленные до предела внутренней печкой с подогревом, и лицо с приоткрытыми губами; он щурит брови и старается не отводить взгляда. с бакуго у него война — только на сегодня, пока заходящие лучи солнца лепятся к потолку на бесцветный детский пластилин, а лазурное небо вращается в одном зрачке катсуки. второй сидит в тени и смотрит пламенем.       у катсуки сумка на плече и десны, выглядывающие изо рта — у него тоже война с шото, проведенная кончиками пальцев по стенам с белой шпаклевкой и ногами по паркету. от туфлей остается неприятный писклявый звук, и он недовольно щурится: ага, тодороки, это же из-за тебя.       (все из-за тебя, ебучий тодороки)       катсуки мог бы его пнуть со всей силы, чтобы мозги на место вправило — но это же шото, на него не подействует. у них один класс на двоих (даже каминари боится начинать разговор, когда они находятся в одном помещении), и в минуты совместной работы обстановка накаляется до пятиста по цельсию, и каждый жрет другого взглядами из-за спины, пока звонок на перемену не звенит. тогда тодороки со знанием дела проходит мимо, — и катсуки начинает ненавидеть, когда он выходит первее него — задевает своим оледеневшим плечом плечо бакуго. только у самого выхода останавливается, вполоборота поворачивается и бросает мимолетный взгляд на поджавшего губы катсуки, сам едва-едва улыбается, и бакуго действительно готов убивать.       у них взаимная ненависть и, возможно, что-то более конкретное между строк. в одном читается желание быть первым, второй не отдаст и не отдастся — и это как спарринг один на один с равными силами. у них одинаковый счет, по вечерам приближающийся к нулю, когда оба, уставшие и запыхавшиеся после тренировок, идут к общежитию. здания соседских многоэтажек точно хотят улететь, а еще аизава-сенсей сегодня был явно излишне придирчивым, и у катсуки остались кольца рук на запястьях: учитель сказал ему проверить время критического воздействия своей причуды на собственное тело. он оборачивается к тодороки и видит то, как тот разминает суставные сумки плечевого пояса: мол, ага, больно, засранец?       шото, естественно, не засранец, а прилежный ученик с желанием совершенствоваться, которое как две капли похоже на желание бакуго.       тодороки фыркает, отворачивается и ускоряет шаг.                     катсуки шестнадцать — и первым делом к нему залетает мидория, от которого за километр несет духами урараки и крепким кофе. бакуго закрывает собственный нос двумя пальцами, а дверь пинает прямо перед носом деку, пока тот кричит в коридоре и со стопроцентной вероятностью будит кого-нибудь.       рассвет окрашивает зелень, погруженную в маленькие высокие горшочки внутри двора общежития, в яркость и светлость, и бакуго недовольно щурится: ненавидит пылкие лучи солнца, которые с утра пораньше любят биться градом в его окно, нисколько не боясь чужого гнева. рюкзак, собранный еще с вечера, зияет своей пустотой, потому что в последнее время учебники стали не нужны, а уроки с практическим применением своих причуд все больше увеличиваются в количестве, и это не может не радовать катсуки. у него иногда руки сводит от судорог и перенапряжения, хотя он знает себя и отчитывается за каждый свой поступок, словно он — и ребенок, и взрослый в одном лице, но, несмотря на это, работа над своей причудой идет полным ходом, и иногда, смотря на того же деку, он даже как-то завидует себе: такую сильную причуду заполучил. красавчик.       а потом, вспоминая красные ожоги на руках, все эти судороги и отдачи, постоянно мокрые руки, которые никогда не вымоешь от этой странной смеси нитроглицерина, скалится и клянется себе овладеть этой чертовой причудой на все сто, чтобы возможностей к новому не было, а грань, что разделяет реальность и мир грез, стерлась в порошок и обросла зелеными ростками подснежников.                            тодороки ненавидит, когда его вводят в курс дела самым последним, и, в то же время, никогда не стал бы выяснять что-либо первым, только если это не собственное любопытство. в случае с катсуки бакуго эти «если» и «но» увеличиваются троекратно, выстраивая самые немыслемые траектории, и шото недовольно возводит руки, когда на большой перемене после третьего урока, что всегда плавно перерастает либо в драку между кричащими киришимой и каминари, либо в громкие разглагольствования урараки с мидорией, замечает, как этот самый катсуки бакуго по-тихому убирается из здания столовой.       сегодня у изуку и очако главная тема — здоровое питание, и тодороки думает, что наверняка засунет эту хреновую кашу («невероятно здоровую и обогащенную витаминами, что дает энергию и направляет ее в нужное русло», поправляет его в мыслях мидория) прямиком в охрененную задницу свинтившего бакуго. у катсуки только пятки сверкают, а еще дурацкое свободное место в самом левом углу мозолит глаза; тодороки почему-то думает, что пообедать на улице было бы отличной идеей, и старается выстроить свою мысль так, чтобы главной причиной не получился внезапный выход бакуго.       на улице светло и ярко, и хоть окна академии большие и просторные, они не могут пропускать через себя все без исключения солнце и его лучи, которые толстыми полосками ложатся на растегнутый серый пиджак катсуки. он сидит на ступеньках академии рядом с перилами и медленно поглощает свой сок, оставшийся от обеда, смотрит куда-то вдаль. — о чем думаешь, — тодороки подлезает к нему незаметно и из-за спины, но тот не ойкает, как героини мелодрам, одну из которых изуку вчера обсуждал с очако; бакуго — не принц на белом коне, не подмастерье, что выдаст тайный путь для принцессы. бакуго — ящер, который ждет на выходе из длинного витиеватого лабиринта, и шото, вылезая из него наружу, натыкается на ястребиный взгляд, желто-рыжие глаза катсуки направлены мимо и в одну точку: точно поперек головы тодороки, через нее по окружности и сквозь слой кожи внутрь через правое ухо, прямо к тканям мозга.       катсуки не ойкает, а поворачивает голову и смотрит в глаза тодороки совершенно неудивленным взглядом, словно то, чего он ждал как четвертой мировой и видел в страшных снах — это шото, припершийся к нему на обед с идиотским рюкзаком без единого значка и с пустыми руками, которые даже некуда деть. он так не вовремя вспоминает, что несколько дней назад хотел купить пластмассовый значок с изображением мопса, но его что-то оттолкнуло. возможно, цена, а, быть может, точно такой же значок с кошкой, но стоящий в два раза больше. теперь отталкивает именно его отсутствие. — какая к черту разница, тодороки, — раздраженно выдыхает катсуки, отворачиваясь. взъерошивается весь, трясет головой, светлым блондом волос, и рубашка его тоже ползет складками, мелкими рюшечками на невидимых сзади затрещинах, кротких для своего хозяина. тодороки хочет приблизиться, хочет подойти и неописуемо врезать по смазливой морде бакуго, потому что она реально смазливая, и это, наверное, единственное, что останавливает шото.       по крайней мере, ему хочется в это верить.       из-за открытых дверей слышны лязги табуреток и стульев, длинные ковры приглушают звуки шагов, но голоса как всегда отчетливы и ясны. сегодня погожий день, а изуку выкрикивает киришиме что-то по поводу того, что «каччан стал на год старше, и это не может не радовать!», а после следует пятиминутка объяснения того, почему это радует именно мидорию, и все пять минут, которые кажутся для тодороки мгновениями, катсуки пялится в землю, прогрызая трубочку сока. совершенно молча. шаги угасают так, словно свечка тухнет под дуновением ветра — постепенно и из-под палки, а когда полностью исчезают, не оставив и следа от своих владельцев, бакуго встает, опираясь на ноги, и шатаясь идет к входу учебного корпуса. его руки сжимаются и разжимаются, и линия жизни, блестящая на солнце, — короткая, обрывающаяся едва ли не на середине. — останься.       тодороки не знает почему. не знает того, когда стал таким человечным, когда в нем открылась потребность лезть во все дела (передается ли это воздушно-капельным путем, изуку?). он удивительно ясно осознает только одно: либо сейчас, либо никогда. катсуки — животное, живущее по своим инстинктам, и только некоторым удается пробиться сквозь толстый слой дорогой шкуры и добраться до нежной девственной кожи, обрамленной синяками и шрамами на квадратах четыре на четыре. — черта ли тебе это надо, тодороки, черта ли, — язвит катсуки, оборачиваясь, и слова выпадают из его рта змеями, роятся по земле и медленно, целенаправленно ползут к застывшему шото. у них ало-рыжие спинки, сияющие на лучиках солнца, и у одной из них (тодороки уверен) есть грязное пятно, а если у этих змей появятся лапки-палки, то они станут показывать стройные средние пальцы в его сторону. — нахуй иди. — ну я и, — скомкано и нервно: у него в единое мгновение исчезает воздух из легких, облачками перетекая в атмосферу земли; бакуго щурит глаза, на лице стремительно появляется ухмылка, перерастающая в дикий оскал — все по канонам, с клыками, которые виднеются из-под приоткрывшейся губы, и зубы его белые-белые, эмаль стесывается со скоростью звука. — чего тебе надо, придурок.       тодороки действительно не знает почему. ему правда жалко, и уже, скорее всего, самого себя, потому что в его голове прямо сейчас проносятся взрывы катсуки, словно кадры из фильма, и спецэффекты в этом фильме лучшие, ибо он умудряется ухватиться за запястье бакуго без вреда самому себе.       но на запястьях бакуго красные шрамы, красные мозоли, все красное-красное, и начинает казаться, словно катсуки — это боль, собранная с миру по грамму и соединенная в одного человека. значит, где-то там, внутри бакуго, есть и его, тодороки, боль?       бакуго топает ногами, и с тодороки мигом слетает наваждение, белая пелена пропадает с глаз, и осознанность снова появляется во взгляде. бакуго скидывает с себя чужую ладонь, а у тодороки открывается рот, будто его тело хочет сказать что-то важное, чего не знает мозг, поэтому со стороны наверняка кажется, что он всего лишь копирует выбравшуюся на сушу рыбину. катсуки снова говорит «иди нахуй», а тодороки вдыхает глубоко и дает звонкую пощечину. катсуки — красная боль, алая чертовщина и багровое пятно, злость и ярость, крохотная венка его бьется на шее как заведенная, прокрученная сквозь себя дважды, а бакуго дышит конвульсивно словно за компанию.       «я хочу быть рядом», шепчет шото, чтобы было слышно только катсуки.       катсуки слышит, — и между ними снова эта ебаная пропасть.                            на руках бакуго вертится чертова вселенная, потому что когда тодороки попадает в тюрьму этих ладоней, ему кажется, что еще чуть-чуть — и его самообладание собьется со спутников и полетит в открывшиеся черные дыры на краю галактики. на ушах бакуго — пыльца одуванчика, на щеках —девственно-бледная кожа, а под кожей, ниже по шее и вглубь грудины — кровь, стучащее сердце и дыхание, замирающее на вдохе. — твою мать, двумордый, ты вообще следишь за обстановкой, или тебя говном с утреца накормили? — ревет катсуки и сползает с него, проверяя собственные руки на наличие ран. круглый ожог краснеет и шипит на подушечке большого пальца, спускаясь вниз по фаланге; шото замечает на себе его мимолетный взгляд за секунду до того, как бакуго прячет ладонь за спину и трясет ею. на пол капают пара капель. — что ты делаешь, у тебя же... — начинает тодороки, смотря на руку, которая опухла и покраснела, и катсуки, встряхнув ею еще раз, взрывается и орет что-то на тему того, что это не твое собачье дело, следи лучше за своим дерьмом, ебучий тодороки. тодороки не думает, что с его собственным телом что-то не так, но оборачивается на аизаву-сенсея, и тот устало моргает чернильными глазами с параллельными вселенными под ними — гигантские планеты могли бы поместиться в этих складках. рывком поворачивается обратно как раз тогда, когда бакуго начинает затирать о потерянном внимании (но, на самом деле, это же просто разминка, вы чего). — я отведу тебя к исцеляющей девочке.       катсуки отнекивается, и на него обращают внимание несколько человек, которые тренируются рядом с ними, и киришима, повернувший голову в их сторону, даже испытывает секундный порыв приблизиться, укрепить свои руки и за шкирку оттащить бакуго в медпункт, потому что знает, что по-другому он никогда не согласится пропустить бой, в течение которого может научиться чему-то новому. его красные глаза распахиваются: тодороки хватает оледеневшей рукой футболку катсуки и ведет за собой, едва ли не заваливая на пол, а катсуки матерится хлеще обычного и алеет, словно новогодняя звезда на самой верхушке елки. черта с два он позволит ему просто так таскать себя за ворот на глазах у всех.       но он почему-то позволяет.                            в палате исцеляющей девочки маленькие скляночки с лекарствами, круглые пластмассовые кольца с антистрессовыми таблетками и баночки с аскорбинками — ярко-желтыми и привычно кислыми на вкус. она смотрит на рану на руке катсуки и говорит, что читала сегодня в одном познавательном журнале статью про линии на ладонях, связанные с изучением поверхностных качеств человека и его возможного будущего. — я не верю, — бурчит бакуго себе в плечо, зарывшись в школьный пиджак носом, пока она обрабатывает рану антисептиком. кожа медленно отслаивается и светлеет. исцеляющая девочка смотрит на него в течение нескольких секунд и переключает внимание на стоящего над душой шото. — а ты, тодороки-кун?       антисептик шипит, соприкасаясь с открытой раной и очищая ее. исцеляющая девочка ищет бинты в большой белой коробке с красным крестом, стоящей на таком же стерильно-белом лаковом столе. — не знаю, — выдает шото, даже не думая, ведь он вправду не знает верить ему или нет. что, в сущности, есть человеческая жизнь? пора, которую тот проживает, чтобы спустя несколько поколений переродиться в птицу, что задавит летящая на высокой скорости машина? тодороки, естественно, не знает. — дай-ка свою лапку, дружище, — говорит она и протягивает ему свою руку ладонью верх, и каждая складка, каждая линия у нее четко выраженная, сугубо индивидуальная и специфическая. шото кладет свою руку в ее и заинтересованно-недоверчиво смотрит за тем, как другая ее рука обводит врезавшиеся в его кожу линии, короткими ногтями цепляет зоркий взгляд, ведет указательным пальцем по самой длинной. — смотри, это линия жизни. она струится вниз, а это значит, что твоя жизнь будет плодотворной и долгой. а эта, — она показывает на линию чуть левее. — эта отвечает за то, какое полушарие у тебя развито сильнее. есть еще линия судьбы, линия... — нахер, я валю, — громко заявляет бакуго, прерывая исцеляющую девочку и заставляя ее и тодороки поднять на себя взгляд. — никакие чертовы линии не смогут решить чью-либо жизнь.       исцеляющая девочка смотрит слишком понимающе и как-то жалостливо даже; шото уверен, что если бы он посмотрел сейчас в ее лицо, половина медпункта точно была бы в развалах. катсуки пока что не умеет сдерживать порывы гнева, но после инцидента в камино искренне старается утихомирить свой пыл и понять психику других людей, а не эгоистично смотреть исключительно на свое отражение в зеркале. — бедный мальчик, — качает головой исцеляющая девочка, прижимая баночку с фенозепамом к скуле. — а ведь столькому ещё не научился.       тодороки непонимающе (или не желающе понять) поднимает брови и с вопросом смотрит на нее, и та отвечает ему таким взглядом, словно то, что до него не доходит, является самой ясной вещью в этом темном царстве: — его линия жизни слишком короткая — проживет лет тридцать от силы, — и шото захлебывается собственной слюной.                            он открывает ноутбук с красными наклейками всемогущего на гладкой матовой поверхности крышки, запускает его. микрософт крутит свои привычные уже сине-красно-желтые шарики и загружает систему, чтобы после этого тодороки нажал на круглый значок браузера. он яростно вбивает «линия жизни на руке», а потом думает: «а линия жизни может быть на ноге?», но откидывает эту мысль в сторону, до лучшего момента. чистая белая страница окрашивается стремительно, буквы и числа вылезают на ней, и от них даже немного рябит в глазах; шото этого не любит и щурится.       страница с цветастыми картинками говорит ему, что существует дохуя линий, которые отвечают за самые разные спектры жизни. тодороки охотно верит в это и пытается сопоставить данные, которые дает ему интернет, и свои собственные руки, и выходит, что жить ему очень, очень долго, а натура он эмоциональная, хотя интуиции ему не довелось получить ни горсти. ему становится интересно то, что же такого страшного могут сказать эти ладони и эти линии, что может ожидать его в будущем и как-то неожиданно для себя переходит на одну из ссылок в конце сайта, что-то из раздела «а если да».       ссылка переводит его на темный сайт, и главная картинка там — это черный ворон в профиль с красным сверкающим глазом. шото листает вниз и читает.       «нумерология смерти».       поднимает брови в удивлении и диву дается оттого, как люди смогли развить маркетинговую систему в сети, но по загривку все равно галопом поскакали мурашки.       «сложите числа своей даты рождения», пишет ему сайт, и он тянется за бумагой, пишет и складывает. получается пятерка. объяснение чуть ниже говорит, что это опасное число. хмыкнув, тодороки закусывает губу: куда в современной жизни без рисков и опасностей? продолжает читать, но слова почему-то наслаиваются одно на другое, и предложения не хотят восприниматься как одно целое. там написано что-то про цели и везунчиков.       он закрывает ноутбук и убирает его на полочку под стол. оставим это до лучших времен, шото.                            катсуки просиживает свои штаны в школьной библиотеке и бездумно пялится в книгу по математике. скоро зачет, и ему, на самом деле, необходимо готовиться, а не дурью маяться, но слова исцеляющей девочки все же задели что-то живое в нем; он с раздражением замечает, что все чаще отводит взгляд на свою руку. линия жизни едва-едва достигает параллели с верхней точкой большого пальца. это не должно его беспокоить, но почему-то назойливо вертится в голове это «бедный мальчик» и чужой жалостливый взгляд, словно бакуго уже лежит на койке и подыхает от туберкулеза, помешанного с бронхиальной астмой, и шансов на выздоровление у него — ноль без палочки.       он откидываться на спинку стула и устало потирает собственные веки пальцами. кто-то топает ногами совсем рядом, каблуки школьных туфель стучат ожесточенно, звук отскакивает эхом от стен библиотеки и проникает между книжных рядов с мировой классикой и современной поэзией. катсуки открывает глаза, и прямо в них ему сразу же попадает луч солнца, как будто за те две минуты, которые он провел в расслабленном состоянии, небесное светило успело передвинуться. время летит слишком быстро: бакуго, кажется, не может отсчитать секунды.       ему под глаза попадается какая-то древняя ручка — она лежит на окне, куда уставился катсуки, совершенно безхозная и никому не нужная, и у него снова возникает это идиотское чувство подбирать все, что ни один человек в своем уме никогда бы не взял, даже не посмотрел.       кроме, возможно, одного.       тодороки обходит катсуки, садится прямо напротив него и загораживает своей фигурой и свет, и светлое лицо бакуго, прежде освещаемое солнцем, и яркие лучи, сползающие вниз по его шее, прячущиеся в воротнике черной футболки — загораживает все, что могло бы сделать катсуки таким же заметным, как когда он орет маты и сражается на тренировочном поле. в тени его волосы не такие яркие, глаза — не настолько алые, а губы не прячут в себе хрупкие тонкие складки обветрившейся кожи. в тени все смешивается, размывается и сливается воедино — и катсуки, словно очнувшийся от столетнего сна, моргает часто-часто, фокусируя зрение.       смотрит на ручку, зажатую между пальцев шото, рука которого подает ему предмет, на который он смотрел. — придурок, — хрипло. — нахуя мне исписанная ручка. — ты смотрел на нее слишком долго, поэтому я подумал, что она тебе нужна, — говорит тодороки не опуская руки, хотя в лучелоктевом суставе она уже довольно сильно затекла; он терпит, потому что катсуки как заведенный смотрит своими медовыми глазами в его, и это вызывает какое-то чувство.       необычное. — съеби со света, — устало выдыхает бакуго и, моргнув, опускает взгляд на учебник математики. — и так плохо видно.       и тодороки, немного подумав о целях и средствах, встает с насиженного, собирает манатки, огибает этот прямоугольный стол и садится рядом с катсуки. отсюда ему видно даже то, как бакуго выгнулся, чтобы спина не затекала от долгих неподвижных сидений на одном месте, а еще — участок кожи на пояснице, где футболка задралась, образовав опасное расстояние между собой и верхом кожаного ремня. кожа там, кажется, бархатная, и шото думает, что она должна быть соленой от пота. наверняка в его гороскопе на сегодня говорится что-то в духе жертвенных и целеустремленных скорпионов, прущих через преграды и наступая на чужие трупы. как жаль, что тодороки не слушает гороскопы даже по радио. — что читаешь?       и у катсуки вид, словно он сожрал свежий лимон: рожу корчит, а от свиста, выходящего из его рта с протяжным воплем, и вообще уши в трубочку сворачиваются, но тодороки терпит. он, в конце концов, будущий герой, и его прямая обязанность — выдерживать таких вредных, как бакуго.       этого знать ему, конечно, не стоит, иначе откачивать придется никого иного, как его. — тебя это не должно ебать, двумордый, — шипит катсуки и захлопывает книгу с тысячью закладок и надписей, лабиринтами из надстрочных пояснений и расчетов в столбик; на одном из полей тодороки замечает слабо выведенное «h» с закорючкой в форме жирного кружочка под буквой.       тодороки просто сидит и смотрит в глаза бакуго, не сдвигаясь с места ни на миллиметр. — как же ты заебал, — на выдохе произносит катсуки, снова раскрывает книгу и тыкает пальцем в нужную тему. — у нас зачет, если ты не забыл, — и скрипя зубы он продолжает чуть тише: — я не могу понять сраные двухэтажные примеры.       в наступившем молчании ярко выражено читается: «ты мешаешь, свали в туман», но либо тодороки не обращает на это внимания (потому что он бессмертный, естественно), либо он настолько тугодум, что не может прочитать между строк. катсуки больше склоняется к последнему. — я могу помочь.       и катсуки звереет, темнеет, копошится взглядом в темени тодороки и (опять же) почему-то соглашается.                      — хей, каччан, — кричит изуку, когда видит бакуго на следующий день. катсуки не появился на последнем занятии, поэтому ему как лучшему другу необычайно интересно, что же такого важного случилось у бакуго и может ли это сказаться на его уровне обучения. — очень рад видеть тебя в добром здравии! у тебя что-то произошло? почему тебя не было на последнем уроке?       если бы вопросы мидории были осязаемыми и видимыми, катсуки бы просто пихнул их ладошкой подальше от себя и прошел мимо. но деку так просто не отпихнешь — сам потом прицепится к нему похуже репея. поэтому, сцепив челюсти до звонкого щелчка в собственных ушах и мягкой анастезии в области скул, он цедит глухое «заебись», и это одно слово отвечает на все вопросы. — на самом деле, мы проходили новую тему по английскому языку, но она не кажется мне настолько сложной, чтобы принести проблемы тебе, — бубнит изуку, а у бакуго зарождается план побега (но он, ясен хрен, назовет его в своей голове как-нибудь презентабельнее и величественнее). мидория вдруг поднимает голову и раскрывает глаза, повышает чуть голос: — а еще почему-то вчера не было тодороки-куна, и я думаю, что нам стоит сходить к нему и дать домашнюю работу, а еще обязательно расспросить его о причинах отсутствия.       он выкрикивает: «какая прекрасная идея, каччан!», а катсуки, подняв одну бровь и скорчившись, чешет поясницу. деку разворачивается на пятках с характерным посвистывающим звуком, и ноги его несут в другой корпус академии, где располагаются спальные комнаты.       бакуго точно знает, что тодороки сейчас не в своей комнате.                            шото, блять, никогда не стал бы использовать лед и огонь одновременно, тренируясь с катсуки. этот самый тодороки (ебучий) шото, привалившись спиной к стене и встав ровно, сверяя результат по плечам, что дотрагиваются до холодной штукатурки, пытается намазать на поясницу мазь. исцеляющая девочка дружелюбно послала его с такими ранами, сказав, что у нее времени нет на такие нелепости, так что возьми конфетку и мазюку — и ешь и мажь себе на здоровье, скоро пройдет. тодороки сначала открыл рот в желании воскликнуть о том, что ему попросту некому мазать эту спину, на которой наверняка останутся следы от ожогов (малой степени, но все же), но исцеляющая девочка отрезала все вопросы на корню, сказав, что коли бакучан ошпарил тебя, вот пусть теперь отдувается, на что шото лишь моргнул, потому что это «бакучан» казалось слишком созвучным с «бакачан».       поэтому тодороки пытается не кричать и не хныкать, поворачиваясь и плавно намазывая прохладную мазь на свою кожу. та впитывается как назло медленно, словно хочет одним своим присутствием довести шото до истерики, до крайней степени раздражения и злости.       все же, он может сказать, что все это окупается. окупается его природная дурь, окупается эгоизм, а также то, как температура его тела скачет то выше тридцати восьми, то наоборот понижается до тридцати пяти. и, казалось бы, ему не стоит улыбаться так ярко, через боль и ясность ума, но его губы, повинуясь сиюминутному желанию души, вытягиваются в тонкую линию, а скулы немного побаливают, наливаясь синяками.       катсуки выглядит невообразимо прекрасно в своей черной майке и мышцами, выглядывающими из-под коротких рукавов, и этим уже ничего не изменишь. тодороки уж точно.       наверное, из-за тодороки дверь открывается не как у нормальных людей, а с ноги. возможно, это потому, что бакуго по-другому не хочет из чистого принципа. вполне вероятно, что у тодороки должен сработать пожарный звоночек, а заодно полицейская и медицинская сирена, но у него только глаза немного щурятся, словно он не удивлен видеть у себя взъерошенного бакуго в его черной майке с выглядывающими из-под майки мышцами. — ну-и-черта-ли-ты-слинял-че-не-можешь-выстоять, — вдох, чтобы подумать. — тодороки?       шото моргает.       тодороки делает выдох.                            люди думают, что они ненавидят друг друга. они совершено точно не делят обед на двоих, вы ошибаетесь. у них нет привычки проверять друг друга перед выходом в парк, и тодороки точно не любит вплетать взгляд в плечи катсуки. бакуго, в свою очередь, никогда не станет отдавать свою запасную ручку кому-либо из тех, с кем (не) общается, а скорее уж запихнет ее в задницу некоторым надоедливым, а шото не станет принимать еду с чужих рук, пока никто не видит, и краснеть, смотря на сидящего и краснеющего напротив человека. он не станет писать у себя в телефоне дурацкие смс и отправлять их на неизвестный неподписанный номер и (естественно) будет шифроваться так, будто наступила третья мировая. он ни за что не станет гладить носки, потому что это не оценят некоторые особы, и лучшее, что будет у каждого в жизни — это полная свобода действия и одиночество, чувство вседозволенности и завышенное эго, низкое мнение о людях и мягкая романтичная нераскрытая натура, что прячется где-то глубоко внутри.       и только изуку на третьем году обучения заметит легкий томный взгляд тодороки, задержавшийся на катсуки чуть больше обычного.       и — сто процентов — ничего не поймет.

у катсуки на ладонях — жар и все еще короткая линия жизни. тодороки мягко целует ее губами и шепчет: ты всегда будешь счастлив. потому что есть кое-что важнее деталей.