Дурная кровь

Как белый камень в глубине колодца, Лежит во мне одно воспоминанье. Я не могу и не хочу бороться: Оно — веселье и оно — страданье. Мне кажется, что тот, кто близко взглянет В мои глаза, его увидит сразу. Печальней и задумчивее станет Внимающего скорбному рассказу. Я ведаю, что боги превращали Людей в предметы, не убив сознанья, Чтоб вечно жили дивные печали. Ты превращен в мое воспоминанье. (с) А. Ахматова

      Это утро должно было быть обычным. Таким же как сотни других рассветов, что Джейс встречал уже в своей жизни, но оно не было таковым. Он понял сразу же, как проснулся – все ощущалось совсем иным, пахло и слышалось по-другому. Солнечный свет ярко бил в глаза, а тело ныло от острой боли. Тонкие иглы впивались в кожу прямо по контуру старой руны чуть ниже сердца в левом боку – рисунок метки налился кровью. Джейс застонал коротко сквозь зубы – он понял – это произошло. И час расплаты до срока пробил.

***

      Он шел к нему как на эшафот. Такими медленными шагами, стараясь слиться с собственной тенью. Гулкие отзвуки своих шагов набатом били по перепонкам, а во рту высохла вся слюна, встав комом горечи где-то в глотке. Джейс прислонился к стене спиной, дав себе время передохнуть. Руки дрожали непроизвольно, тело противно крутил озноб – дальше идти было невозможно. Джейс простоял у стены с минуту, после чего быстро развернулся и тут же бросился стремглав назад. Нет. Он не сможет. Пока не сможет. Он не готов. Только не сейчас.       Комната встретила его прохладой. Ветер с окна освежил в ней воздух, остудив жар с заалевших щёк. Джейс опустился на край постели, спрятав лицо у себя в ладонях.       Воспоминания возвращались словно разбитый калейдоскоп, впиваясь сотней осколков в память и заполняя ее собой. Джейс очень медленно встал с постели и сделал долгий глубокий вдох. Он много лет назад всё исправил. И теперь сделает это вновь.

***

      – Хэй, страший брат, что ты там читаешь? – Иззи подбрасывает конфету, а потом ловит ее же ртом. Конфета падает мимо на пол, и Алек хмурит густые брови. Его сестра – в сущности ребенок, хоть внешне кажется леди-вамп, и он присматривать за ней должен, как и за Джейсом – он старший брат, и беспокоиться – его долг. За ними нужен ведь глаз да глаз, иначе кто-то из них убьется.       – Эй, прекрати. Давай, ешь нормально. У нас три миссии на неделе, а ты умрешь мне тут ненароком, как вот вчера в Бруклине та ведьма. Я прочитал ее некролог. Какая страшная была смерть. Знал ли ее, интересно, Магнус, здесь пишут, что она не из местных и поселилась совсем недавно…       – По меркам магов? Три сотни лет? – Иззи опять давится конфетой, и Алек делает глубокий вдох, прежде чем щелкнуть сестру по носу и отобрать сладость у брюнетки. Он снова смотрит на некролог – и неожиданно понимает – ведьма приехала сюда, в Нью-Йорк в день, когда Джейс к ним же переехал – больше пятнадцати лет назад. Он хорошо помнил эту дату. Осенний, очень холодный день.

***

      Джейс появился в доме у Лайтвудов рано утром. Таким осенним промозглым утром, кода тело до костей пробирает озноб даже от легких порывов ветра. Кутаться в тонкую мокрую от дождя куртку мальчишке претила гордость. Поэтому приходилось сдерживать бившую все тело дрожь, пытаясь расслабиться и отвлечься. Валентин учил его делать так, говоря, что самое верное средство в подобных случаях – это не думать о том, что замерз, и тогда тело привыкнет к температуре, и эта мерзкая дрожь уйдет.       Роберт Лайтвуд – высокий хмурый мужчина – держал его за руку, стараясь не сжать на ней пальцы уж слишком сильно, будто боясь прикасаться к Джейсу.       Они вошли в просторный холл Института – и Джейсу сразу стало теплей. Высокие своды старинного храма были украшены причудливым перекрытием из тонких арок искусной работы, на окнах – высокие витражи из стекла самых разных цветов, минимум меблировки, только огромные телеэкраны и встроенные шкафы с оружием всех мастей – обстановка обители впечатляла. Ничего общего с родовым домом его семьи, сгоревшим дотла в огне. Крики матери еще стояли у Джейса в ушах, а в глазах отражался отсвет сгорающего поместья. Роберт неловко переступил с ноги на ногу и неуверенно произнес, что-то про то, что теперь это и дом Джейса, и что он надеется, что парню здесь будет хорошо. Мужчина избегал смотреть мальчику прямо в глаза, им обоим было не очень комфортно стоять друг с другом, и тем не менее приходилось. Роберт попытался ласково улыбнуться Джейсу, а тот изобразил что-то напоминающее взгляд исполненной искренней радости ему в ответ.       – Знаешь…эммм…у меня есть дети. Изабелла и Александр, надеюсь, вы сможете подружиться, – задумчиво произнес Роберт, словно раздумывая над тем, а понравится ли им Джейс. Похожие мысли мелькнули у Джейса тоже, когда в холл ворвались два веселых смерча. Первый из них – девочка, Изабель, блеснув огромными темными как ночь глазами, тут же бросилась с визгом отцу на шею, и тот легко подхватил ее на руки, балуя и кружа.       – Иззи-Иззи, я тоже рад, подожди, я хочу представить нашего гостя. Это Джейс, сын Майкла Вэйланда, парабатая, – девчонка свесилась с плеча отца, с любопытством глядя на Джейса огромными блюдцами своих глаз, и тот смущенно ей улыбнулся. Изабель просияла и тут же спрыгнула у Роберта с рук, после чего обняла Джейса тоненькими руками, чем повергла блондина в шок. Девчонка была теплой и веселой, и на секунду все напряжение последних дней почти покинуло его тело, но вместе с тем Вэйланд растерялся. Меньше всего он был готов к чему-то такому на тот момент. Зато опасения отца семьи были развеяны выходкой Изабель, и Роберт с облегчением выдохнул где-то с боку, а Джейс боковым зрением уловил внимательный пристальный взгляд еще одного представителя семьи Лайтвуд.       – О Ангел, Иззи, пусти его. Нельзя же бросаться так на людей, – строгим голосом произнес парень. Высокий, стройный, на голову выше Джейса, удивительно хорош собой, как, впрочем, почти что и все нефилимы, Александр Лайтвуд пристально окинул чужака взглядом, в котором сквозил холод и оценка. Джейс подобрался весь изнутри, почему-то почувствовав себя голым. Взгляд каре-зеленых глаз просканировал его всего – от ступней ног и вверх до макушки. Сердце гулко забилось в ребрах, от чего-то отчаянно захотелось понравится хоть чуть-чуть, и стало стыдно за старую мокрую крутку, давно короткую в рукавах. Изабель показала брату язык, еще сильнее стиснув в объятьях Джейса с явным намерением не отпускать.       – Отойди, дай поприветствовать нового гостя, – спокойно продолжил Алек, отцепив сестру от блондина, и протягивая ладонь.       – Алек Лайтвуд. Добро пожаловать в Институт, – Джейс сглотнул ком слюны, ощущая, как кровь прилила к щекам, когда их руки соприкоснулись, и он кивнул Алеку в ответ.       – Ха, пап, смотри, эти уже спелись, – хмыкнула Изабель, получив от парней одинаково грозный взгляд.       – Мальчишки, – беспечно пожала плечами брюнетка, а Роберт искренне усмехнулся. Знакомство Лайтвудов состоялось.

***

      Шелена Мод появилась из ниоткуда. Просто однажды ночью в старый заброшенный дом на окраине Бруклина приоткрылась дверь, впустив в себя старую худую ведьму с большим и черным котом в руках. Она смела с полок пыль и разместила на них банки с зельями и старые книги заклятий. Она жила тихо и спокойно, брала клиентов по четвергам, не привлекая внимания никого – ни местной нежити, ни Конклава. Никто не знал, кому выгодна ее смерть. О ней никто ничего не знал.       Шелена Мод была опытной старой ведьмой. Рожденная в цыганском таборе много столетий тому назад, пережила инквизицию и погромы. Знания, которыми она владела, были диковинным волшебством. Шелена хранила их много лет, сторонясь других магов и их вопросов, живя неприметной и тихой жизнью, кочуя по миру из года в год. Она зарабатывала продажей зелий и редко гадала для примитивных. Колода потертых древних таро – была вечной спутницей чародейки, да еще старый и черный кот, на оба глаза уже ослепший. Шелена знала свою судьбу. Она училась ее читать, будучи маленькой еще девчонкой – плодом от демона и цыганки. В потрепанной старой кибитке, куда мать прятала по ночам Шелену, лежала эта колода карт – все что осталось ей в дар от предков. Шелена играла старой колодой, быстро освоила все расклады – и мать смогла приобщить к делам не по годам развитую дочь.       Они выходили на площадь утром. Одетые в дорогие платья прохожие дамы и джентльмены охотно девочке улыбались. Темноволосая, большеглазая, словно сошедшая с витрины кукла – Шелена пленяла их красотой. Она гадала с жадным азартом, лихорадочным блеском в черных глазах, видя на лицах людей судьбу. Ее лик чудился в раскладах карт – смерти, болезни, безумие и любовь, великое счастье и страшное горе, пороки, бедность, достаток, праздность. Грехи и радости души и плоти – все открывалось взору цыганки. Шелена безропотно произносила, будто бы пифия в глубоком трансе, все что нашептывала колода, и люди в ужасе разбегались, грозя позвать городскую стражу, чтобы она увела цыган.       Мать запретила говорить правду. С тех пор Шелена училась лгать. Она улыбалась и обещала достаток, счастье, любовь, удачу любому, кто подал бы ей пятак. Цыганка усвоила свой урок – люди готовы купить обман, только бы он был как можно слаще.       А после мать девочки убили. Она пленяла сердца мужчин, сводя любого из них с ума. Они искали ее любви, точнее близости ее тела и не моги пережить отказ. Однажды женщина поплатилась собственной жизнью за свою гордость. Тело ее так и не нашли. Ходили слухи – явился демон, сам Азазель за своей любимой, чтобы с собою ее забрать. Табор шушукался Шелене вслед, зовя ее колдовским отродьем от самой темной ужасной силы и не желал ее принимать. Шелена, молча ушла оттуда, а на прощание отомстила – всем, кто им с матерью желал зла. Про табор больше никто не слышал.        С тех пор Шелена жила одна. Много минуло веков с тех дней. Много раскладов на старых картах, много любовных и прочих чар, темных и белых заклятий, знаний хранилось в худеньком ее теле, укрытом тоненькой темной шалью. Много различных воспоминаний хранила долгая память ведьмы. Одно из них было очень ярким. Один холодный дождливый вечер, больше пяти долгих лет назад.

***

      Джейс сам не знал, когда началось. Когда он сам понял, что случилось. В какой момент ему стало ясно, что происходит что-то не то – что-то похожее на симптомы мягко подкравшейся к нему болезни. Она так медленно проникла в кровь, незримо, тихо и незаметно, и поселившись внутри него – стала чудовищно разрушать. А он не знал ничего так долго, позволив ей плавно подобраться к каждой из клеточек его тела, наполнив все его существо ее обманчивой эйфорией, ее смертельной и сладкой негой. Джейс совершенно не знал, что делать, когда он все это осознал. Он полюбил Алека душой, своим горячим и страстным сердцем. Любовь пришла сама по себе, как дуновение ветерка, как Солнца луч утренней зари – просто, естественно и внезапно.       Она наполнила его всего, все существо своим теплым светом, и крылья выросли за спиной, будто у ангелов с древних фресок.        Он изучил его от и до. Знал его лучше, чем сам себя, знал, что могло его рассмешить, а что бы сделало его несчастным. Это казалось таким когда-то – таким простым и таким понятным – быть рядом с Алеком, защищать, слушать, смотреть на него, касаться.       Вся семья Лайтвудов стала домом. Изабель, Роберт, Мариза, Макс – Джейс, как волчонок, признал в них стаю и привязался всем существом. Не сразу, все было постепенно. Роберт водил их на тренировки, хвалил, когда Джейс делал успехи – тот изо всех своих сил старался вызвать симпатию опекуна и до бессилия тренировался.       Мариза мягко, по-женски тонко, легко поддерживала его, видя еще одного ребенка в своей большой слаженной семье. Джейс ощущал от нее тепло, она была очень деликатна, и в тоже время очень строга, не дав почувствовать к себе жалость, она к нему относилась также, как и к другим своим родным детям – могла хвалить или отругать, никак кого-то не выделяя.       Джейс благодарен ей был за это. За то, что женщина понимала, как нужно верно себя вести с тем, кто не знал материнской ласки и не умел ее попросить. Мариза все это поняла, и Джейс невольно к ней привязался, робко позволив себе увидеть в ней то, что нужно ребенку – мать.       А в Изабель Джейс обрел сестру, друга, партнера в своих проказах. Она умела его смешить даже когда пробовала драться.       С Алеком было совсем не так. Они сошлись словно лёд и пламя – в тонкой гармонии двух начал, не сочетаемых между друг другом, но дополняя друг друга каждый. Джейсу казалось, что он обрел вторую часть собственной души. Вся его пылкость натуры, страстность, неиссякаемый авантюризм будто нашли в Алеке покой. Алек был собран, рационален, умен и холоден, спокоен, строг – Джейс бесконечно им восхищался. Он мог часами просто смотреть, что Алек делал на тренировках – как аккуратно, метко стрелял, почти сроднившейся с тетивою своего легкого большого лука, ему подаренного отцом. Джейс неосознанно любовался игрой теней на точеных скулах, на лепестках пухлых нежных губ и в этом зрелище забывался. Весь мир сужался до тесноты небольшой комнаты тренировок, и Джейс был счастлив в эти минуты всем своим маленьким существом.       Он неосознанно полюбил. Так просто, как словно бы дышать или моргать, или улыбаться. Простая данность его судьбы, но понимание пришло внезапно – в тот вечер Алек поранил руку. На тренировке стрела слетела из новой тоненькой тетивы и рассекла ему подушку пальца.       Джейс сам не понял, как все случилось. Как он мгновенно поднес к губам кровоточащую большую ранку и с глупой нежностью облизал. Алек смотрел на него в упор таким растерянным открытым взглядом, что Джейсу стало нехорошо. Он ощутил во всем теле слабость и некий странный шальной огонь – он зарождался внутри него и щекотал живот сладко-сладко, спускаясь ниже – к самому паху, и перехватывая его волной желаний острых, опасных, грязных. Джейс еще не был тогда готов. Ему тогда стало очень страшно, страшно и между тем хорошо. Тело впервые так предавало и так неистово волновалось от тесной близости объекта страсти, от чуть соленого вкуса крови на языке, нёбе и губах.        Алек смотрел, распахнув глаза, как Джейс облизывался в ответ, как снова впился губами в пальцы, дорожку крови опять слизав. Это могло вечно продолжаться, если б сестра не вбежала в зал и не заставила оторваться их друг от друга почти мгновенно.       – Эй, вы чего это тут творите? – Иззи тогда мало понимала, что происходит на тот момент, зато смогла здорово смутить всех. Алек убрал руки за спину и тихо, молча, покинул зал. Джейс же остался стоять внутри, с гулко стучащим по ребрам сердцем и кровью Алека на губах.

***

      А после все стало еще хуже. Джейс понимал, что с ним происходит, и уже внутренне принимал – чертовых бабочек в животе. Они порхали там вереницей, они сжимались в горячий ком, стоило Алеку появиться и улыбнуться ему тайком – этой свой фирменной улыбкой, когда приподнятый уголок одной губы манит целоваться, дразнить, очерчивать языком, и сердце глупое так сильно бьется, и горло сладкий сжимает ком…       Алек был тем, кто был нужен Джейсу. Как солнца свет и как кислород, кто забирался ему под кожу, чтобы качать по сосудам кровь. Джейс ощущал тогда эйфорию. Они делили все пополам – мысли, эмоции, битвы, игры, весь чертов мир им принадлежал – юным, горячим, таким наивным.       Джейс представлял, как он поцелует. Как прикоснется к чужим губам и как признается в том, что любит. Какие будут тогда глаза у его Алека – прибольшие, он распахнет их, ушам не веря, ссутулит плечи, нахмурит брови – а после, после он ведь ответит, что тоже любит блондина, тоже? Джейс так хотел это все услышать, вот это хриплое его «тоже», в нем заключался бы целый мир, и ничего б не было дороже – этого слова на целом свете, а после Алек бы разрешил и целовал бы его в ответ, обняв ладонями за затылок, как Джейс однажды украдкой видел в каком-то стареньком кинофильме, и все у них хорошо бы было, они умерли б в один день.

***

      Джейс часто думал об этом, лежа в собственной комнате под одеялом. Он фантазировал, представлял и был уже только этим счастлив, в воображении рисовал, он разрабатывал такие планы, как это все лучше взять устроить, чтобы прошло просто идеально. Джейс был так близок к своему счастью, когда судьба все переиграла, и это все же произошло.       Тот разговор состоялся ночью. Джейс просто вышел попить воды, когда увидел, как приоткрыта дверь в кабинет Главы Института. Мальчишке стало так любопытно, что он на цыпочках подкрался к двери, и, навострив свои уши, замер. Он слышал Роберта и второго – мужчины тихо вели беседу, их приглушенные голоса тонули в бархатной тишине, и Джейс мог слышать весь разговор, спиной к холодной стене прижавшись.       – Зачем ты взял его, скажи, Роберт? Мальчик, испорченный Валентином, тебе что мало проблемы с Кругом? Он опозорит тебя с Маризой при первом случае – ты подумай! Майкл, твой в прошлом парабатай, был его первым опекуном. Что если он успел передать эти наклонности и ему…Ты только вспомни, что тот творил! Ты понимаешь же ведь о чем я – он признавался тебе в любви! Он осквернил ангельскую клятву! Да и Селин была не в себе, ты сам все знаешь …дурная кровь!       – Заткнись-ка, Эрик. Закрой свой рот. Я сам решу, что мне делать в жизни. Мальчик останется у меня. Дети поладили. Я все решил. А Майкл…он просто оступился. Я не хочу это вспоминать. Закрыли тему, Джейс остается. Я сам смогу его воспитать так, чтобы я смог бы им гордиться.       – Дело твое – я предупредил. Держи подальше его от сына. Валентин, Майкл, еще Селин …его наследственность не завидна. Дурная, очень дурная кровь!       Джейс сам не помнил, как отлепился от этой стенки и ушел прочь, и как потом рухнул на постель, спрятав лицо у себя в ладонях. Нет, он не плакал, хоть и хотелось. Он до рассвета лежал без сна, все вспоминая и вспоминая – в голове бились, вертелись, жались слова, услышанные в ту ночь. Дурная, очень дурная кровь. Мальчишка порчен, попомни, Роберт. Держи подальше его от сына. Он опозорит, всех опозорит…

***

      На утро Джейс был тих, молчалив. Смотрел на Алека долго-долго, как будто просто запоминал милые сердцу его черты – как тот красив, когда так растрепан, маленький шрам на его брови…. Сердце сжималось от острой боли, а в голове билось вновь и вновь – Держи подальше его от сына. У парня гадкая, дурная кровь.       Джейс понимал, что все так и есть, и что он Алека не достоин, он не достоин вообще быть Лайтвуд. Он должен быть за все благодарен, он не имел права подвести своих родителей-опекунов. И Алек…слишком невинен, чист. Любые мысли такого рода о нем – греховное святотатство, Джейс ни за что бы не осквернил его порочной и мерзкой страстью – только не Алека, не его. Он, так красив, его милый Ангел. Это неправильная любовь, они же с Алеком почти братья – во всем виновна дурная кровь, и он найдет шанс – это исправить. Джейс никого здесь не подведет и будет с гордостью зваться Лайтвуд. И да поможет ему Господь.       Алек пытался заговорить, чувствуя кожей, как все не ладно, но не решаясь задать вопрос. Только смотрел Вэйланду в глаза, ища ответы в их глубине и ровным счетом не понимая, почему Джейс вдруг так изменился. Тот ничего ведь не объяснял еще с тех пор, как ласкал губам ранку от сорванной тетивы, а после стал его избегать, странно смотреть, мало прикасаться. Алек не знал, что ему и думать – Джейс не хотел ему пояснить.

***

      В тот день они были не разлучны. Джейс утащил Алека с собой гулять по местным нью-йоркским крышам и искать гнезда демонов-шакс. Ему хотелось побыть вдвоем. Так, как он хочет – в последний раз.       Джейс превзошел себя в этот день. Он так куражился и смеялся, больше чем это обычно делал – смотрел на Алека таким взглядом, и пару раз так его обнял, что сердце Лайтвуда сладко сжалось и тут же ухнуло куда-то вниз. Он перестал в этот миг дышать. Джейс пах так вкусно и был так близко, ему хотелось поцеловать…хотелось сжать его, впиться, слиться с ним в одно целое на этой крыше, кишащей гнездами мелких шакс, и в нем до капельки раствориться.        Закат окрашивал перламутром светлые мягкие пряди Джейса, и в них хотелось уткнуться носом. Алек отвлекся и не заметил, как сзади близко подпрыгнул шакс, но Джейс успел его уложить в одну секунду с пол-разворота, не дав до Алека ему достать. Лайтвуд успел только обернуться и оказаться в чужих руках – Джейс обнимал его крепко-крепко, а на клинке трепыхался шакс….       – Будь осторожен, мистер-растяпа, – горячий шепот в самое ухо свел окончательно его с ума, брюнет обмяк в кольце сильных рук и потянулся поцеловать – было достаточно повернуться, чуть запрокинуть лицо назад и губы Джейса так близко-близко, их можно было накрыть, принять …Алек почти это провернул, как Вэйланд сам мягко отстранился, нежно поглаживая за шею его подушками больших пальцев и глядя Алеку в глаза так, что сердце сжалось больно и сладко.       – Моя судьба тебя защищать, – у Джейса голос звучал так странно, как будто он зачитал молитву, и так хотел, чтобы та сбылась. – Моя судьба – быть с тобою рядом, всегда, во всем тебе помогать, решать проблемы, быть тебе братом, и за спиной у тебя стоять. Любить тебя… так как нужно, Алек. Так…так как правильно, как должно быть, я не имею иного права…Только быть рядом тобой всегда – есть один способ. Парабатаи. Ты примешь руну со мною, брат? Прошу скажи мне, что ты согласен, я так хочу, чтобы эта руна – меня на веки с тобой связала, никто, никто тебя не отнимет – ведь так дозволено, можно, Алек? Ты – ты мой дом, ты моя семья. Дай мне ответ, это очень важно, дай мне сегодня его, сейчас, – голос у Джейса почти сорвался, когда он все это произнес, а в глазах слабо сверкнули слезы.       Алек не верил своим ушам, в груди опять шевельнулась боль, непонимание и догадка. Он идиот, что он напридумал? Как он посмел этого желать, какая низость и гнусность, Ангел… Для Джейса он просто старший брат, Вэйланд обрел в Лайтвудах семью, он хочет только углубить статус… так чтоб с гарантией привязать, пусть не по крови, но руной… брата.       Алек глотает холодный воздух и смотрит в полные слез глаза, сжавшего намертво его Джейса, и произносит … губами «Да», чувствуя, как что-то рвется в сердце, и содрагаются небеса – в раскатах грома он слышит смех.

***

      Шелена Мод уже почти уснула, когда услышала, что в дверь стучат. Тяжелые капли дождя били по мостовой и создавали странное эхо, внутри которого терялся звук ударяющейся щеколды. Большой черный кот недовольно шипел, растревоженный вставшей ведьмой, и раздраженно царапал пол. В темноте его глаза яростно сверкали холодным светом как две лучины. Шелена, не хотя, отперла.       – О Лилит, кто там в такую ночь? Чего тебе дома не сидится? – ворчливый тон ведьмы утонул в отзвуках дождя, когда она распахнула дверь. Ливень, казалось, смывал Бруклин с мостовой. Будто само небо бушевало, за что-то наказывая людей. Раскаты грома зловеще звенели в ушах, а редкий свет молний пронзал темноту лучами словно бы плоть лезвием клинка.       В дверях стоял юный нефилим. Насквозь промокший, он трясся от холода, стуча зубами, но даже в подобном виде старался держать лицо. Его осанка была прямой, а взгляд решительным и упрямым.       Шелена хмыкнула от души.        – Что господину будет угодно? Возможно плащ или может зонт? По ночам больше не принимаю – стара я стала уже, милок. Вот если б ты зашел ко мне раньше…. Лет так на триста, а может больше, я предложила б тебе остаться – да и согрела тебя бы тоже, но сейчас время совсем не то, и это все уж не актуально, не принимаю гостей, ступай, – ведьма прищурилась, усмехаясь. Дрожащий мальчик вдруг подбоченился, встрепенулся, встряхнулся, как мокрый кот, расправил мокрые сильные плечи, и, откинув назад длинную светлую челку, заговорил:       – Я … к Вам по делу. Мне очень надо, – несмотря на озноб, говорил он четко, смотрел уверенно, но тоскливо, как обреченный на приговор. В разноцветных необычайно красивых глазах тоска плескалась как океан – темный и мутный, как перед штормом. Шелена видела много раз эту тоску у людей на лицах – когда решение уже готово, рассудком принято, а сердцем – нет, оно болит, оно кровоточит и не желает никак смириться.       – Что ж… проходи, коли так уж нужно, – колдунья, не хотя, пропустила насквозь промокшего парня в дом. Кот тут же кинулся ему под ноги. Мокрых гостей кот не привечал, наглых, непрошенных, да еще ночью.       – Брысь, Изгард. Нам тут не до тебя, – Шелена цыкнула на комок шерсти, грозно ощерившийся клыками и быстро шмыгнувший под софу. А нефилим, растерявшись, замер. В местах подобных он раньше не был. Глаза забегали по многочисленным склянкам с редкими зельями и настойками, разными травками всяких видов, тонкими ядами всех мастей, ингредиентами для ворожбы.       – Сядь, – мигом растеряв всю нарочито учтивую манеру общаться, буркнула ведьма. Мальчик имел слишком дерзкий вид – это и нравилось, и бесило. Охотники в принципе раздражали, и тем не менее – она впустила этого мокрого воробья.       – Зачем пришел? Давай, говори, – ворчливым тоном спросила ведьма, в уме прикидывая догадку, узнать которую хотелось лично. Охотник вздрогнул, ссутулил плечи, на миг утратив весь дерзкий вид. Перед магичкой стоял ребенок, замерзший, бледный, живой едва ли – настолько парень был погружен в пучину собственной несвободы, бездны какой-то глухой печали, что ведьма странно к нему прониклась – такое было с ней редко. Крайне.       Людей Шелена сплошь презирала и ненавидела от души, а нефилимов еще сильнее. Высокомерные ангелочки немало ей причинили бед. Но что-то в мальчике зацепило, что-то заставило пропустить и даже выслушать его просьбу – Шелене стало вдруг любопытно узнать, чего от нее он хочет, смогла ли с ходу она понять, зачем он в принципе сюда шел, сможет она чем-нибудь помочь?       – Мне навсегда нужно разлюбить, – парень так выпалил эту фразу будто боялся произнести, боялся вслух брошенных им слов.       Ведьма словам же не удивилась. Просьба была все же о любви, только направленность была иной. Шелена думала – он попросит, к себе кого-то приворожить. Молодость-молодость, кровь играет…но разлюбить. Это было странно и очень сложно, куда сложнее, чем дать ему склянку с нужным зельем для его милого объекта страсти, и с Богом юношу отпустить.       – Чем за такое ты мне заплатишь? – брови магички поднялись вверх, а мальчик полностью стушевался. Потом решительно сорвал с шеи цепочку из тусклого серебра – на ней был старый фамильный перстень, а пальцы юноши задрожали.       – Вот. Все, что есть. Вроде дорогое. Все, что осталось мне от отца. Прошу, пожалуйста, помогите. Мне это очень и очень важно. Алек мне брат, пусть и не родной. Я не могу его опозорить. Я не могу его любить ТАК. Вы понимаете? Разлюбить… в смысле, в таком… романтичном плане. Только как брата, не как мужчину. Но мне мешает… дурная кровь.       – Дурная кровь? – ведьма засмеялась. – Какой ты глупый ребенок, право. Любовь – великий, волшебный дар, и убивать ее – грех большой. Опасно, дурно – судьба накажет. И кровь твоя совсем ни при чем. Вот только вижу – решилось раньше. Не убедить и не переспорить. Страх твой гораздо сильней любви – страх навредить «брату», опозорить. Что ж, помогу тебе, нефилим. Но только знай – чары живут столько, сколько на свете живет сам маг, который эти же чары создал, и еще вот что ты должен знать. Твою любовь я похороню в клетке твоих же воспоминаний об этом самом сакральном чувстве, что довелось тебе испытать к этому юноше-нефилиму, что вскоре станет «парабатаем», вас навсегда судьба породнила, крепче, чем связана с младенцем мать, – мальчишка весь встрепенулся, вздрогнул, таращась изо всех глаз на ведьму, что безошибочно угадала, что Алек все-таки согласился.       – Память твоя будет ставить блоки. Каждый раз как будешь его видеть, слышать его или прикасаться. Не будешь чувствовать, понимать того, что сверх твоих «ожиданий» и границ руны «парабатай». Наглухо будет все запираться в твоем сознании, будь спокоен. Я поселю там твою любовь, запру на семь дверей и печатей. Она не вырвется на свободу. Если же только вдруг я умру…ты обратишься к другому магу. Подумай, юноша, не спеши. То, что ты делаешь – благородно, но только очень жестоко, знаешь… Так что смотри – все ли ты обдумал, второго шанса судьба не даст. Вряд ли еще раз его получишь. Возможно стоит повременить, о том взаимно ли все узнать?       – Так еще хуже. Нет. Я решил. Что… нужно делать? Кольцо…подходит? – ведьма вздохнула, взяв в руки перстень. Потертый, старый – ценой три гроша, расходов точно не покрывает, а заклинание было сложным. Но едва дышащий нефилим что-то затронул в холодном сердце старой и много видавшей ведьмы. Кого не видела Шелена только – люди просили приворожить, убить, наслать на кого-то порчу. А он хотел просто разлюбить и не из гордого самодовольства, а из боязни – навлечь позор, испортить жизнь, стать неблагодарным, разрушить счастье своей любви – быть не достойным и ее пальца, навлечь беду на нее, разбить тот хрупкий мир общего их счастья, что в дружбе детской они нашли. И это было невероятно. Так чисто, искренне, от души, как будто розу в мороз спасаешь, укрыв от холода и пурги.       – Пойдет. Иди сюда, дай мне руку, – ведьма надрезала ему запястье и аккуратно собрала кровь в одну из кучи прозрачных склянок, что захламляли весь ее дом, после чего выплела заклятье.       – Пей, вспоминая сейчас о нем. Думай о том, как любить не надо. Думай о том, чего ты так хочешь, и что забыть так мечтаешь сам. Вспоминай всё: запах его кожи, солнечный свет в его волосах, звук его смеха и шагов поступь – все, что закрыть нужно для тебя. Все, что хотел бы ты уничтожить. Все, как любить настрого нельзя.       Парень кивнул быстро, обреченно, и, начал мелким глотками пить, закрыв глаза, вспоминать о чувстве, забыть которое пришел сюда.       Ведьма коснулась его висков, плетя ажурную нить заклятья, и окунаясь в чужую боль и столько ж острое, хмельное счастье:       Первая встреча – рукопожатье, смущенный взгляд, странная неловкость за то, что куртка так коротка, а сам он выглядит так убого на фоне стильной и темной формы на втором мальчике, что напротив него стоит, изучает, смотрит, и как же страшно не угодить, вызвать брезгливость, презренье, холод в таких красивых больших глазах, как накрывает смущенье, радость, когда случается по-другому, ладонь уверенно принимают, и в глазах плещется огонек – задорный, ласковый, теплый, яркий…       Калейдоскопом смена картинки – Шелена видит их тренировку, и как они смотрят друг на друга, когда случается первый спарринг – и как в смущении замирают, когда касаются друг друга руки и ближе, чем нужно прижимают…       Крыша. Два тела, слитых в объятьях, и с губ срывается «Парабатай», и все вокруг будто замирает, а с глаз готова упасть слеза. Длинные темные его ресницы, глаза на редкость красивой формы, черные волосы не послушны и снежно-белая ровность кожи. Чуть приоткрыты пухлые губы, стройные ноги, широки плечи, и имя так звучит гулко, нежно, когда блондин «Александр» шепчет ….       Ведьма плетет чары осторожно, нитка за нитью – тот плотный кокон, где эту нежную чувств сакральность на веки вечные похоронит, взамен привязанность лишь оставив. Слезы текут по лицу блондина от напряжения непроизвольно, с каждым глотком он все забывает, с каждым глотком становясь свободным и вместе с тем становясь несчастным. Ведьма заканчивает обряд и отпускает его на волю, уже вернувшего щекам румянец, а сердцу выстраданный покой. Парень кивает ей в благодарность, ровной походной идет к порогу, не оборачиваясь шагает куда-то в мрачный холодный дождь.       Перстень лежит на руке у ведьмы, и осуждающе смотрит кот – из всех заклятий, темных и древних, это особенно противно Мод. Но в этот раз оно лишь во благо этому странному пареньку, но ощущение, что дверь открыла Джейсу она только на беду, не покидает ни на секунду. Луна глядит в окно белым светом, будто на тьму льется молоко, Шелена думает, что ошиблась, вмешавшись в этой раз в чужой рок. Чувствуя холод на концах пальцев, силиться шалью их обернуть и с тихой горечью понимает – назад уже парня не вернуть.

***

       Жизнь обретает привычный ритм. Джейс возвращается в Институт холодным, собранным, отрешенным, почти как в день, когда появился там в первый раз с Робертом за руку и был представлен как член семьи. Он улыбается и смеется, он тренируется днем и ночью, он волочится за каждой юбкой, и как охотник он самый лучший. Лучший боец и сумеречный воин, известный бабник, страстный любовник, высокомерный и неприступный, но вместе с тем самый верный друг, брат и защитник своей семьи. Роберт гордится им бесконечно и называет по праву сыном, ласково треплет плечо Мариза и улыбается Изабель – Джейс стал любимчиком всей семьи, без исключения покорив каждое взятое отдельно сердце. И только Алек был молчалив, когда бросал осторожно взгляды из-под длиннющих своих ресниц на своего не по крови брата или пытался разговорить.       С той ночи так много изменилось. Джейс был собой, но он был другим. Как-будто что-то внутри закрылось, не дав возможности объяснить, понять и сделать глобальный вывод. Тогда на крыше, Алек сжимал Джейса в объятьях и был уверен, что они больше, чем просто братья. Тело блондина дрожало так, что Алек чувствовал удары сердца, что из грудной клетки вырывалось, в глазах блестела скупая влага, и он просил его сказать «да» и братской руною сочетаться….Алек подумал, что это крах, но в глазах Джейса было так много тоски, отчаяния и боли, что он надежду еще питал на то, что все будет по-другому....А после Джейс на всю ночь пропал, вернулся утром – спокоен, собран, смотрел уверенно, уже без боли, как будто полностью растерял в себе остатки былых сомнений, и Алек принял судьбы удар и бесполезность сопротивлений.

***

      Их церемония была красивой. Зал был украшен цветками мирта, окурен запахом благовоний, заткан весь шелком и серебром. Изабель в длинном роскошном платье сверкала будто бы лучик Солнца, девушка будто пришла на свадьбу, в глазах родителей светилось гордость, агукал счастливо даже Макс. Джейс улыбался парабатаю и будто напрочь не замечал тоски, плескавшейся в глазах бездонных, будто все ждущих какой-то знак – шанс на какой-то иной исход. Алек смотрел на него в упор и так надеялся, что увидит в глазах напротив что-то еще, кроме желания скорее стать Алеку братом, пусть не по крови. Но Джейс не дал ему этот шанс. Лишь улыбнулся ему легко и протянул Алеку ладонь – тот безнадежно и крепко сжал ее в своей, глядя обреченно, как выжигается на теле руна, и как в боку колет больно-больно, дотла сжигая его мечту. Джейс улыбался вполне довольно – как тот, кто переиграл судьбу в партию в старый и добрый покер. В ту ночь никто их них не уснул, глядя как диск Луны сменит Солнце.       Несколько лет прошло с этих пор. Смерть старой ведьмы была внезапной. Кто и за что приложил к ней руку – об этом только лишь ветер знает, что переносит по небу тучи. Судьба приходит в свой час за каждым, и старый дом, где ведьма жила, дотла сгорел одной темной ночью, оставив лишь под собою пепел. Ослепший кот исчез вслед за ней, распались наговоры, заклятья. И любовь Джейса вновь ожила. Она проснулась в гробу хрустальном, как Белоснежка от поцелуя, разверзнув в памяти провалы, раны, как птица феникс, она восстала. Годы обрушились на него сотней любимых улыбок, взглядов, болью в ореховых глазах, красивых, и новым статусом – парабатаев, девушкой с рыжими волосами, магом, которого звали Магнус…Вихрь крутился и разрастался, воспоминания возвращались, стеклом разбитым, впиваясь в кожу и кровь инфекцией заражая….

***

      Джейс сам не помнил, куда бежал. Он просто вышел из Института, не в состоянии находиться в одном пространстве ни на секунду с Алеком Лайтвудом лицом к лицу. Ноги несли его в старый Бруклин.       Магнус открыл двери почти сразу, будто узнав про его беду по выражению его лица. Глаза кошачьи смотрели прямо, казалось, Джейсу в самую душу, ища в ее глубине ответы, не задавая вопросов парню. И Джейс за это был благодарен. Магнусу было так много лет, он помнил Мертвое море каплей, он знал о гибели Шелены Мод и о развеянных ее зактятьях, читал в глазах Джейса этот Ад от возвращенных воспоминаний.        Все это было ему знакомо, еще с того первого обряда, когда схватил Демон Волак Джейса – того, кому отказала память образ отдать истинной любви. Это, конечно же, был бы Алек. Демон тогда слишком разозлился, и к счастью Лайтвуд разомкнул круг, Джейса тогда удалось спасти, а Магнус все в этот вечер понял, почуяв всю мощь от чар магички, но не решаясь их изменить.       Магнус сам знал, что это такое. Стирать из памяти то, что губит и причиняет тебе лишь боль. Образ Камиллы веками мучил, ломал и испепелял его, пока он сам все не прекратил. Это не слабость, нет – это выход, это желание себя спасти, у Джейса тоже были причины, чтобы подобное совершить. Парабатаям запрещен Эрос. Магнус всегда считал это чушью и заморочками нефилимов – но понимал тяжесть всех последствий, если бы чувства мужчин открылись, Конклав ответил бы непременно, с легкой руки поломав их судьбы. Алек заслуживал быть любимым, а Джейс же сам выбрал свою участь. Магнус не стал задавать вопросов, молча кивнув Джейсу у двери. Судьба сама расставляла точки и возвращала свои долги. Зачем Джейс здесь понимали оба.       – Садись, обряд будет не простым. Я должен вспомнить само заклятье, не так-то просто во второй раз…, – Магнус вдруг сбился на этой фразе. По щеке Джейса текла слеза. Словно в замедленной киносъемке плавно, заметно едва скользя, она из синих глаз вытекала, будто всю горечь из них собрав. Джейс быстро стер ее резким жестом, кивнув волшебнику головой, молча, присел на один из стульев, стал ждать, пока маг начнет работу. Взгляд зацепился за большой стол, что стоял прямо по центру зала, а на нем в рамке стояло фото – Магнус и рядом с ним Александр…       Джейса накрыло волной удушья – вот свадьба с Лидией, поцелуй, он стоит слева и четко видит, как Алек смял магу своими губы, как выдыхает счастливо Магнус, как после часто уходит Алек к нему под вечер из Института, и как сам Джейс трахает девчонку в этом же лофте как проститутку, не замечая, как Алек смотрит, ворвавшись в комнату в момент прелюдий….       Воспоминания кружат, кружат, жалят иголками под его кожей – он видит спарринги их друг с другом, как прижимается кожа к коже Алек к нему в каждом поединке, как они плачут, обняв друг друга, когда, едва не лишившись брата, Алек пытался с помощью руны Джейса найти на том корабле, и как Джейс был готов умереть, но прежде все-таки спасти друга….       Магнус подносит воду ему. Джейс уже знает, что нужно делать, и что с последующим глотком, он обязательно всё забудет, забудет запах темных волос, забудет дрожь в своем грешном теле, когда прижмется во время боя к Алека сильной большой спине или поймает его улыбку после удачного для них рейда. Забудет, как редко, иногда, Алек скользит темным, странным взглядом по приоткрытым Джейса губам, и неосознанно замирает, тут же опомнившись, переведя взгляд на другое что-нибудь сразу....       Джейсу не хочется забывать, не потому, что все это слабость, не потому что спасти его кажется правильным точно также, как и тогда, много лет назад, но одна мысль бьется в голове раненой и полумертвой птицей – что если все решить за двоих – он не имел права в этой жизни?       Джейс не уверен уже ни в чем, воспоминания кружат-кружат, и неосознанно, наобум блондин отводит Магнусу руку…