От монстра к монстру

Давид окинул Талию задумчивым и недоверчивым взглядом. Девушка улыбается, так, как умеет только она. В другое время она держала себя в руках, стараясь не контактировать с младшим Эрденко. Возможно, уверенности ей добавляли Питер и Роман, которые ждали ее на улице. ― Значит, пикник, ― протянул мужчина. Талия кивнула. ― Мне казалось, секс на природе должен тебе понравиться. Где-то в кустах дергается взбешенной ситуацией Роман, но Руманчек его удерживает. У него самого, после рассказанного Талией, Давид вызывает только желание убивать. Эрденко щурится. ― А как же твой дружок-молокосос? Талия пожимает плечами. ― Я подумала о том, что мы можем договориться, ― говорит она, стараясь звучать убедительно. Для этого приходится добавить в голос немного «колокольчиков» ― сирена может заставить любого мужчину делать то, что она хочет. Верить в то, что она хочет. ― Ты перестаешь меня насиловать, а я продолжая распоряжаться делами твоего брата. И ты ничего, ― Талия делает упор на этом. ― Не рассказываешь Роману. ― Ты перестанешь с ним встречаться, ― с нескрываемой ревностью произносит Давид. Талия щурит глаза. Из самых их глубин на Эрденко смотрят морские чудовища. И им ― не Талии, а именно им ― он уступает. ― Последняя встреча. Сегодня. Завтра идем на этот твой пикник и возвращаемся в город ― меня тошнит от этого мерзкого городка. Ты все поняла? Талии действительно смешно от того, что Давид считает, будто владеет ситуацией. Он мог сколько угодно думать, что Талия Янссен-Лавр меркантильная сучка, готовая раздвигать ноги ради денег. В последствии, именно это мнение его и погубит. Талия невольно присматривается к его шеи, представляя, как Роман будет рвать его на части. За то, что ублюдок делал с ней, зная, что она не может дать отпор. ― Договорились, ― произносит она. ― Сегодня я ночую у Романа. Давид смотрит с какой-то яростью, но в глазах Талии все те же морские чудовища, которым простой человек уступает. Мужчина обреченно кивает. Талия берет рюкзак с вещами и выходит, даже не посмотрев на Романа и Питера, которые притаились в кустах под окнами. Годфри тихо, неразборчиво выругался и выполз из кустов, буквально на четвереньках. Свет на кухне погас, и чуткий слух упыря уловил, как ублюдок стал подниматься на вверх. Роман выпрямился и поспешил догнать Талию, которая остановилась за поворотом. Питер вынырнул из «засады» через пару минут после Романа, но направился в другую сторону ― Тал и Годфри надо было побыть одним. Лавр-Янссен ему нравилась, даже очень. Она была милой, веселой, очень остроумной, но, как и у него, и у Романа, под фасадом обычности была тонкая, сломленная натура. Монстр, как и они сами. Наверное, именно по этой причине Питер согласился учувствовать в этой затеи ― он не хотел, чтобы с его подругой обращались подобным образом. Питер Руманчек закуривает. Роман приближаете к Талии, и они идут вместе по дороге. Девушка засунула руки в карманы, думав о чем-то своем, не говоря Роману ничего. Годфри косится на Талию, после чего оказывается немного ближе к ней, обнимая за талию. Тал усмехается и обвивает рукой торс парня. ― Предвкушаешь? ― спрашивает она. Роман усмехается. ― Как вырву глотку этому ублюдку, который насиловал тебя почти год? ― парень зло скрипит зубами, усмехаясь. ― Конечно. Талия улыбается. Она не думает о том, что будет с Фергусом после смерти брата ― она за себя боится больше, хотя очевидно, что Годфри не позволит, чтобы с ней что-то случилось. Снова. Что такое любовь монстра? Это чувство глубокой, самоотверженной, сердечной привязанности. До определенного момента, ни Роман, ни Талия не подозревали, что представляет собой это чувство. Пока не встретили друг друга, монстра, что полюбил другого, бескорыстно и самопожертвенно. Полюбили обе стороны. Темную и светлую. Готовые защищать и оберегать свое от любых недугов и внешних угроз. Ради одной цели. Просто быть рядом. Талия устало наклоняется голову на плечо Романа, замедляя шаг. ― Мы можем вернуться в гостиницу, ― мягко говорит упырь. Талия кивает. ― Ненавижу неделю, предшествующую празднику, ― сообщает Талия, говоря о грядущем Дне Святой Троицы. ― - Такая слабость во всем теле, хочется то ли спать, толи есть. Роман обеспокоенно посмотрел на девушку. На шее у нее стали появляться тонкие полоски. ― Ты же помнишь, что не должна…. ― Помню, помню. Не бойся, я не сорвусь, ― обещает Талия. Она смотрит на улицы с каким-то отстраненным интересом, словно с каждым шагом вспоминает старое время. Они с Романом довольно часто так гуляли ― ей вход в дом Годфри был заказан. Помнит, как она убегала от него под дождем, а он ―догонял. Помнит, как он разорвал буквально на куски парня, который ударил ее по заднице. Помнит, как впервые услышала о страшном диагнозе от Прайса, о том, что будет, если она сорвется… ― Мы все сделаем быстро, и ты будешь свободна, ― внезапно добавляет Роман. Талия поднимает на него глаза. ― Ты говоришь это себе или мне? ― уточняет она. ― Нам обоим. Талия ухмыляется. ― Несмотря на то, что мы делали… Знаю, у нас плохо получалось, но мы действительно любили, Роман. — И эта любовь причинила нам слишком много боли. Все переменилось. Мы переменились...полагаешь, мы снова сможешь стать семьей? Простить друг друга? Стать прежними? — Да, я в это верю. В конце концов, иначе меня бы здесь не было. Как и тебя. Роман улыбается. Талия смотрит на него, и в темных глазах мелькает что-то новое, словно она впервые видит его улыбка. ― В тебе что-то изменилось, Роман. ― Что именно? – Не знаю… Взгляд. Я помню тебя раздраженным, гневным. А сейчас ты сидишь передо мной такой спокойный и равнодушный, и мне становится ещё страшнее. Раньше я хотя бы могла представить, чего ожидать от тебя, а сейчас… ты стал другим. Ты словно с того света явился... – Отчасти так и есть, ― Роман убрал руку и повернулся к Талии лицом. ― Я хочу начать новую жизнь, но без тебя в этом нет смысла. Уедем вместе. Когда все это закончится. – Куда, Роман? Роман широко расставил руки и улыбнулся. ― Куда? Да, куда угодно. Начиная с Хум в Хорватии и заканчивая Чунцин в Китае. Перед нами открыт весь мир, и у нас чертовски много времени, чтобы посмотреть его. Талия улыбается и смеется. Он сверлит её взглядом, прожигая кожу. Он громко дышит, привлекал её внимание. Талия будто кукла, её фарфорово-белая кожа, розоватые губы и большие черными глазами, обладающие пронзительным взглядом, что ей никогда нельзя соврать — так манило Романа, что он не мог видеть её более ни с кем. Роман будто кукловод, он знал, где и когда будет Талия, что она предпочитает в одежде или пище, и что она никогда не ослушается его. Кукла попала к кукловоду, что полюбил её, но возможна ли эта любовь, если у неё тысяча препятствий? Годфри быстро оттесняет Лавр-Янссен в какой-то темный переулок и целует, нежно и аккуратно, боясь, что это сладкое мгновение, которое он так ждал, быстро исчезнет. Он знал, что быть мужчиной трудно. Еще труднее сдерживать своего хищника, когда мысли заставляют тебя вернуться в первобытное состояние, и велят тебе взять желаемое, но ты держишься, как только можешь. До последнего. На краю, на острие стального клинка, на грани, за которой скрывается вечная полночь. Больше не существует «хорошо» и «плохо». Есть только он. Его голос, проникающий под кожу. Его взгляд, лишающий гордости. Его прикосновения, дарующие боль и наслаждение. Он умирает. Задыхается в собственных чувствах, непривычных и пугающих. Тонет где-то в собственной грязной душе и пытается схватить кого-то, чтобы его вытащили из этого омута, иначе он затащит всех с собою. В собственный пустой ад. ☩ ☨ ☦ ✙ ✚ ✛ ✜ ✝ ✞ ✠ † ┿ Талия нервничает. Ладно, если быть честными, у Талии пиздецки быстро сдают нервы. Потому что ублюдок откладывал этот пикник, по каким-то неизвестным причинам, и они оказались вдали от города только через три дня ― ночь Троицы была уже завтра, и Талия ощущала себя очень плохо. У нее начинался мандраж ― слух обострился, и любой громкий звук раздражал ее, еда без соли казалось омерзительной. Да что там еда, Лавр-Янссен казалось омерзительной даже простая вода. С ее русалочьими «проблемами» все происходило очень тяжело. Начиналось все это в Пасху, и длилось пятьдесят дней. Первые две недели мало чем отличались ― первые четырнадцать дней ― мало чем отличались от обычных. Талия начинала больше пить воды, больше времени проводила в душе, да и любые контакты с водой старалась продлить ― даже в бассейн ходила. Без долгого питья ей начинало казаться, что она вот-вот иссохнет и умрет. Следующая неделя ― двадцать один день ― начиналась с острой потребности в соленой пищи. Талия могла разводить целые пачки соли в воде, а еда начинала казаться отвратительной. С этой недели и до конца Талия почти не ела сладкого, потому что любой десерт заставлял ее выворачивать организм на изнанку. Талия даже прогуливала школу, чтобы подольше проводить время в бассейне ― там был сильный запах хлорки, и это немного облегчало потребность в соли. Ад начинался на двадцать восьмой день ― начало четвертой недели и до самого конца шестой. Начинали отниматься ноги, и встать с кровати казалось невозможным, а без воды Талия буквально иссыхала. Теперь ― уже в прямом смысле. Кожа начинала шелушиться, кое-где прорезались чешуйки, и это было пиздецки больно. Ног иногда Талия могла просто не чувствовать, и провести целый день, прикованная к кровати ― когда об этом узнал Роман, стало намного легче. Начинали прорезаться жабры на шее и это было еще больнее, чем чешуя. Талия кричала от этой боли, потому что создавалось стойкое ощущение, что ее режут. В эти же недели глаза начинали покрываться какой-то пленкой, которая мешала хорошо видеть. В воде она была полезна, но сейчас ужасно мешала, глаза жгло, и Талия ― если бы не Роман ― точно бы их себе выцарапала. Болезненно прорастали перепонки между пальцами и прорезь клыков. Раздражали солнечные лучи. И на общей картине терялось то, как отпадают ногти, уступая место длинным когтям. Ужас заканчивался только на сорок второй день ― Талия просыпалась обычным человеком. Все ужасы прошедших недель не имели отражения, разве что ходить было немного тяжело. Пленка на глазах оседала, позволяя прекрасно видеть в темноте и под водой. И вроде, все прекрасно, но теперь хотелось не просто соленой воды ― хотелось крови. Улучшенный слух слышал, как она бурлит в венах, причем именно так ― как звук воды, водопада, или источника, Талия слышала циркулирующую кровать. Клыки пытались прорезаться вновь, но девушка упорно не поддавалась своим инстинктам. Хотя не отрицала, что была монстром. В ночь на последний ― пятидесятый день ― Талия оказывалась в любом водоеме. Однажды она решила попробовать с бассейном ― ее застал охранник, и она убила его до того, как Роман успел найти свою девушку. На следующий день она узнала страшный приговор Прайса. Когда Талия ныряла в воду, больно становилась сразу и везде ― она кричала под водой, видела все вокруг окрашенным в красный, потому что возвращалось все, что она испытала на пятой и шестой недели. И даже ― хуже. Ноги словно срастались вместе, а прорастающая чешуя была похожа на вонзающиеся насквозь иглы. Талия просто опускалась на самое дно от болевого шока, и всплывала, когда переставала чувствовать себя фаршем, прогонным через мясорубку. Как правило, на следующее утро Талия просыпалась уже на берегу, ноги ее были в крови и порезах. Холодно не бывало никогда. Для того, чтобы прийти в себя нужно было еще около двух дней. В начале последней недели Талия могла контролировать жажду крови. Сейчас же она смотрела на шею Давида тяжело дыша, приоткрыв рот. Зрачки ее расширились, а зубы болели ― резались клыки. Впрочем, Эрденко воспринял это по-своему. Скоро ублюдок будет мертв. А ей хочется больше. Она вся в предвкушении, замечает, как он наблюдает за ней. И отвечает, смотря ему в глаза, все также приторно улыбаясь. Наконец-то. ― Мне кажется, ты чертовски возбуждена, ― заискивающе произнёс он. В нем было около двух бутылок коньяка ― ублюдок быстро пьянел. ― Что, твой молокосос тебя не удовлетворяет? Талия не отвечает. Она слегка склоняет голову, смотря мутными глазами на его шею. Она знает, что где-то близко находится Роман, который сейчас появиться и разорвет его горло. Потом она должна закричать и побежать от него, «найти» дом Руманчека и рассказать историю о волке, повторить все это полиции, поплакаться на плече проехавшегося Романа, рассказать о смерти брата Фергусу, и ночью заняться жарким сексом с Годфри в машине. Талия это знает. Талия должна сделать именно это, и ничего более. Но когда Давид тянет к ней руки и сжимает ее бедра, Талия теряет контроль. Она хватает его за плечи и опрокидывает на землю, сжимая руки, и если поначалу Давид посчитал это порывом страсти, то увидев длинные клыки и белые мутные глаза он ужаснулся. Правда, это было последнее, о чем он успел подумать. Слишком поздно он замечает в ее глазах смертельную бездну, в которой потонуло много. И его заберут. И он тоже утонет. Достаточно одного удара когтями, одного укуса ― и все закончится. Отдавая свой разум во власть жестокого и бессердечного дитя океана, Талия думала: зачем надо было терпеть, зачем подчиняться, позволять топтать достоинство и честь, если можно было так легко вернуться домой? Вот она жилка, бьется, совсем беззащитная, и он — уверенный в полной безнаказанности, захлебнется собственной кровью, не успев даже понять, что произошло. Жалкая смерть для жалкого человечка — что может быть правильнее ― Талия, стой! ― кричит Роман, когда девушка уже вгрызается в заветную жилку. Давид кричит от боли прямой ей на ухо, давит на плечи, стараясь оттолкнуть, но дитя океана оказывается сильнее. Она причмокивает, облизывается, сжимая руками плечи мужчины. Роман и Питер оказываются рядом очень быстро и вдвоем пытаются оторвать русалку от ее добычи. Талия визжит не своим голосом, и впивается длинными когтями в руку Питера. Руманчек отшатывается, но Роман оказывается сильнее ― он перехватывает руки таким образом, чтобы Талия не могла поцарапать его. Она шипит, вырывается, но Роман прижимает ее к себе, держа за руку. ― Убей его! ― говорит он Питеру. ― Она не питается падалью. Руманчек быстро перерезает глотку Давиду, и даже не колеблется. Но на Талию это произвело совершенно другой эффект ― она то ли зарычала, то ли завопила, и смогла вырваться из стальной хватки Романа. В глаза упыря мелькнула растерянность: он должен был остановить Талию, но не мог навредить ей. А русалка тем временем изобрела своей новой жертвой Питера, который оказалось в точно такой же ситуации. Талия опрокидывает его, целясь зубами в сонную артерию, но Роман перехватывает ее за Талию и прикладывает о близлежащие дерево. Талия не теряется ― она быстро опирается ногами о ствол, перебирая ими так, словно бежит по земле, и делает переворот, оказываясь за спиной у Романа, которому пришлось ее опустить. Упырь разворачивается, и Талия с размаху проводит когтями по его плечу ― целилась в лицо, но Роман смог увернуться, поэтому в большей степени пострадало пальто, чем он сам. Талия теряет к нему интерес, возвращаясь к Питеру. Кровь упыря не вкусная, а от оборотня тянет чем-то древесным и его хочется попробовать. Талия двигается стремительно и быстро, ловко, как гимнастка, но Питер ничуть не слабее нее. Он замахивается, чтобы ударить ее в висок, но Талия перехватывает его руку. В ее глазах он видит самые глубины океана, а потом слышит тревожную и грустную песнь русалки. И это заставляет его застыть, замереть, перестать сопротивляться. Теперь ему понятно, почему Роман называл ее сиреной. Талия, продолжая издавать чистый и высокий звук, выворачивает руку Питера, заставляя опуститься на колени. Она уже была нагнула голову, чтобы впиться в шею Руманчека, как всади ее обхватывает Роман и прежде, чем она успеет атаковать, он сам ее кусает. Питер приходит в себя. Талия замирает. Роман представляет, как вода струится по телу девушки. Крупные капли ударяются о бледную кожу. Дразнят и ласкают, приносят тепло, касаются везде. Стеснения нет, полная вседозволенность. Точь-в-точь как сейчас по ней течет ее кровь. У девчонки осталось множество синяков. Он был не особо деликатен. Но такова уж его природа. Ей повезло. Роман обхватывает ее за талию одной рукой, а свободной заставляет откинуть голову ему на плечо, и кусает еще глубже. Кровь Талии холодная, как донорская из пакетика, у нее вкус моря. Она впивается в его руку ― которая обхватывает ее талию ― длинными когтями, но Роман не реагирует, и постепенно хватка ее ослабляется. Питер видит, как взгляд Талии приобретает осмысленность, как они вновь становится тепло-карими, а ногти и зубы возвращаются в свое обычное состояние. Он видит, как искажается от боли ее лицо, а глаза начинают слезиться. ― Роман, ― зовет он, поднимаясь. ― Она очнулась. Хватит уже. Роман отстраняется медленно, стараясь не причинить лишней боли, облизывает рану языком. Талия не поворачивает головы, да и вообще как-то странно замерла. ― Талия? ― зовет Годфри, слегка встряхивая девушку. Дыхание у нее слабое, она побледнела, и находилась в вертикальном положении только благодаря рукам упыря. ― О, нет, Талия? Роман опускается на землю, и Талия покорно опускается вместе с ним. Он перехватывает ее. Руманчек подползает к ним. ― Она жива, но без сознания, сильно ослаблена, ― быстро констатирует он, замечая, как друг бледнеет. ― Роман, черт возьми, соберись! Нам надо что-то придумывать. Роман, признаться честно, в небольшой панике. Потому что вот Талия ― с его укусом на своей шеи и, она, блять, умирает. Вот в чем вся проблема. Талии плевать на то, что она может пострадать. Но что будет чувствовать Роман, если она пострадает от его руки? Питер вызывает копов, потом звонит Прайсу и коротко обрисовывает ситуацию с Талией. Роман продолжает сидеть на земле, укачивая ее, как маленького ребенка. ― Я опустошён, ― шепчет он. ― И если ты умрешь, я буквально сойду с ума. Становится слишком опасно. Призраки прошлого терзают разум. Мрачные тени таятся везде. Затравленный зверь способен на всё. Обезумевшее животное не лучший спутник по жизни. Иногда женщина уходит. Не потому что разлюбила, а чтобы понять, что любима. Чтобы вдохновить мужчину на свершения. Чтобы он осознал, насколько она необходима ему. Но женщина никогда не уйдёт без повода, так делают только взбалмошные особы. И если Вы получили приставку "экс", то где-то не додарили любви, поскупились на тепло, какой-то крик души её остался Вами не понят или не услышан. А что скорее всего (и это самое главное) Вы не дали ей ощущение, что она единственная и неповторимая! Никогда женщина не захочет покинуть того, кто уверит её в этом. Конечно в том случае, если она любит. И вот тут начинается самое интересное... Потому что любящая женщина способна простить многое, очень многое, чтобы она не говорила в тот момент, когда уходила. Это испытание, экзамен, называйте, как хотите.