Ландыши и незабудки

Пахло цветами. Это был не стойкий духан, что был практически ощутим пальцами, когда он привел к себе Кристину в первый раз. Она улыбалась, когда ей мальчишка дарил розы, пионы и лилии, так что Эрик попросту притащил каждый букет, который только смог найти в окрестностях театра. Он надеялся увидеть то, как ее розовые губы, слегка припудренные, что словно лишь подчеркивало изящные очертания, изгибаются хотя бы слегка. Как в глазах осеннее небо, подернутое дымкой уже далеко не прозрачного воздуха, теплеет, темнеет, как вечером, на закате. Как появляется ямочка на одной из ее щек. Увидел он лишь жалость, в которую тонкой нитью вплеталось отвращение. Позже, поразмыслив уже тогда, когда над его эмоциями был установлен контроль (много, много позже, можно сказать, даже слишком поздно), он все-таки пришел к выводу, что на цветы Кристине было по большому счету все равно, лишь бы их вручала теплая ладонь близкого сердцу мальчишки. Возможно, если бы это жуткое в своей силе чувство, так туманящее разум и выводящее его из равновесия, не было таким сильным, он бы попытался сделать это элегантнее… использовал бы, например, язык растений. Но Эрик тогда был слишком не в себе, чтобы мыслить трезво. Нежные ароматы самых разномастных роз, горьковатая сладость лилий, насыщенность пионов… От всего этого кружилась голова даже при том, что все запахи он чувствовал приглушенно – отсутствие носа играло свою роль. Это, вероятно, усыпило его бдительность, раз уж он, привыкший к тишине, не уловил легких шагов и резкого движения руки. Но то прошлое. Оно почему-то кажется очень и очень далеким… Быть может, дело в том, что тело его не слушается и будто разваливается на части. Эрик все еще лежал с закрытыми глазами – он вообще старался их не открывать в последнее время. Раньше он представлял себе теплые губы на мертвой коже своего лба, соленые слезы, текущие по жуткому лицу – нет, не свои, чужие… Хватался как мог за то мгновение. Словно в жизни у него не было ничего, кроме тех нескольких минут светлой горечи. Да и не было, если честно. Позже настало оцепенение. Под веками в полной темноте начинали плясать тени, появляться какие-то странные цветные вспышки, а сознание костенело, холодело, вмерзая в мерзкий череп изнутри. Сейчас же его почему-то тянуло приоткрыть веки. Совсем слегка… Они-то нынче свинцовые. Причины того он не понял и когда все-таки впустил в отвыкшие глаза немного света, что был в его комнате. Мир плыл, смазывался, но спустя какое-то время удалось сфокусировать взгляд на чем-то белом, почти мерцающим во тьме. Ландыши. Уже подсохшие, но все еще распространяющие вокруг себя аромат, причем сильный (раз уж он чувствовал его так отчетливо, что так и хотелось чихнуть), с каким-то особым оттенком, которого он не мог распознать. Уставшее сознание озарилось вопросом – а откуда у него в комнате цветы? Искра – маленькая и, казалось, безобидная – родила целый пожар. Почему ему так тепло? – Толстое пуховое одеяло, принесенное, очевидно, из другой спальни. Почему ему так удобно? – Подушка, которую он выложил из гроба уже очень давно, ведь теперь он ложился в него не для сна. Если не для сна, то… Ах да, он же собирался умереть. Чувствовал гниль, осевшую на легких, сквозь которую проросла болезнь, простуда или чахотка – черт знает… Главное, что Эрик был уже действительно слаб, так что мог, наконец, освободить своего ангела от тяжкой ноши. Памятуя о данных обещаниях, он оставил сообщение в газетах. Долго пялился на пустой белый лист, мял перо, ляпаясь в чернилах, непривычно черных и строгих, пока не сдался и не вывел «Эрик умер». Не больше и не меньше (куда уж меньше?). Он не надеялся, что кто-то из них придет. Дарога никогда не читал газет, в которых речь шла не о политике, а Кристина… Это было бы неразумно. Ведь солгать тому, кто лгал тебе все это время – более чем справедливая плата. По крайней мере, он был спокоен. В конце концов, Кристина де Шаньи явно не будет испытывать недостатка в украшениях, так что его кольцо – простое, из черненого серебра, с небольшим темным камешком, сверкающим пустынным ночным небом, – может с чистой совестью утопить в озере возле одной из фамильных усадеб. Последнее напоминание о полярной ночи в ее жизни растворится во тьме, а сама графиня устремится в объятия своего мужа. Ночные кошмары забудутся с первыми лучами солнца. Это Эрик повторял себе столько раз, что принял, как нечто уже свершившееся. Ему, как побежденному злому гению их истории, отведено лишь тихо и незаметно умереть в каменной клетке под пятью подвалами, погружаясь в оцепенение. Единственное утешение, что он мог себе позволить – то, что со щедрой и сочувствующей руки было подарено ему силами света, воплощенными в девичьей фигурке, изнеможденной ужасами его незримого присутствия. Просто, логично, заслуженно. Тьма – тьме, свет – свету. Счастье – героям, забвение – монстру. Но эта история, понятная и уже почти родная, не объясняла, почему Эрик чувствовал, что желудок у него отнюдь не пуст. Даже наоборот – тяжел, как бывает, когда долго не ел, а после влил в себя щедрую тарелку супа. Да и прочий комфорт, которого он себе не позволял... Ну, что же, перс мог в очередной раз спасти его жизнь. Почти нездоровое чувство долга дароги вполне могло продлить его существование, но принести ему домой цветы – это явно перебор. Эрик вздохнул и попытался встать. Затекшие мышцы будто крошились, как черствый хлеб, но он, сжимая зубы, продолжал цепляться за темные деревянные стенки гроба, разгибать ноги, хотя это и было местами почти больно. Несколько раз падал обратно, и от беспомощности хотелось кричать, но единственное, что он себе позволил – грязно ругаться сквозь зубы (разумеется, на русском). Его настойчивость позволила спустя какое-то время выбраться из гроба, но, споткнувшись о ковер, Эрик снова едва не упал навзничь. Вовремя под рукой оказался комод. Старая медная турка без ручки, которой он не пользовался уже несколько лет и где находился букет, качнулась, но не упала, и с несколько мгновений Эрик позволил себе рассматривать цветы, пока старался отдышаться. Комната перестала кружиться. Странная нотка, что он чувствовал в запахе, была вызвана незабудками – долго стоявшие, они побелели, став почти неотличимыми в темноте от ландышей. Эрик хотел просто лечь на пол и свернуться калачиком, но этот вариант никогда не был хоть сколько-нибудь выигрышным. Поэтому он буквально полз на кухню – туда, где был слышен свист чайника, туда, откуда пахло чем-то клубничным и сладким поверх курицы… Если обоняние ему не изменило. Он остановился прямо на пороге, щуря слезящиеся глаза против света – казалось, в них насыпали раскаленный песок. Стало понятно, насколько в его спальне было темно. – Эрик? – услышал он тихий голос, который не мог не узнать, хотя тот и был почти неслышен. Он попытался поднять голову, но смотреть стало еще больнее: светлые волосы и небо в глазах казались ярче газовых ламп. В голове стало головокружительно пусто; ноги подогнулись; слова свернулись в горле липким комком. – Тихо, тихо, – бледные руки обхватили его за плечи, не давая рухнуть на пол. – Ты все еще слишком слаб. Давай, сюда… Приземление на стул оказалось благодаря ее помощи куда мягче, чем могло. Хотя на это, конечно, повлияло еще и то, что сел он на одеяло, чьи края мгновенно окутали его худые дрожащие плечи. Мир постепенно собирался по частям, прочищался, словно время, поведенное сидя, проводило тряпкой по пыльному стеклу восприятия. К тому моменту, как чашка горячего чая оказалась в его подрагивающих ладонях, он слегка выпал из реальности, не в силах поднять взгляд. Толстые керамические стенки практически обжигали кожу, но Эрик слабо на это обратил внимание. Кристина села напротив него, и чашка у нее была изящная, тонкостенная, так хорошо ей подходящая. Чай остывал куда быстрее, и вскоре она уже начала неспешно подносить белый фарфор к губам. Эрик все-таки решился посмотреть на нее. Особый блеск глаз, у которых белки налились желтым и красным, потрескавшиеся губы…. У него на языке вертится множество вопросов, но связки у него скрипучие, жесткие, как будто ему в горло засыпали извести, а грудь сдавило, так что единственное, что он смог сказать (как это часто с ним бывало): – Кристина… Почему-то запах незабудок стал ярче.