Жгучая-невезучая

Если человек тебе сделал зло — ты дай ему конфетку. Он тебе зло — ты ему конфетку. И так до тех пор, пока у этой твари не разовьётся сахарный диабет.

      Если вам когда-нибудь читали на ночь сказку, то вы должно быть поймёте меня. Помню, как мама читала мне истории, которым, как казалось мне тогда, суждено было сбыться в реальности со мной. Да, я мечтала о принце на белом коне (я и сейчас о нём мечтаю, но не суть), о шикарном дворце с просторной верандой, на которой буду устраивать вечерние посиделки с подружками, такими же принцессами, как и я. Казалось, нет предела моим мечтаниям, они доходили вплоть до того, как у меня будет личный ручной единорог, который будет катать меня на своей сильной спине, уводя в закат. Я была ребёнком с буйной фантазией, что сказать. Но в реальности, жизнь — вовсе не сказка, да там даже на вшивый рассказик не тянет, если это только не пособие " Как выжить, не покончив жизнь самоубийством». Лично моя жизнь напоминает что-то такое, но уж явно не красочную историю, что хранится в книге, обшитой розовой обложкой и украшенной разноцветными блёстками.        Совсем недавно я жила в полноценной семье, помогала готовить маме вкусный пирог, подавала папе гаечный ключ, в целях любопытства узнать, что скрывает за собой капот нашего старенького Форда. Да, наша семья никогда не была богата, но зато жизненные ценности в семейном очаге всегда стояли на первом месте, и ценились превыше всего. Нам хватало на жизнь, и этого было достаточно. Ребёнок в нашей семье был один, и это я, всегда окружённая заботой родителей, но ничуть не избалованная.       Сколько себя помню, я всегда хотела закончить школу с золотой медалью, поступить в престижный университет и найти работу с хорошей зарплатой. Банально, но ради родителей я была готова пойти на всё, лишь бы принести в семейный бюджет хоть копеечку. Училась я отлично, радовала учителей, да и одноклассники ко мне относились всегда с уважением, здесь, конечно, не обошлось без списанной контрольной работы по алгебре. В общем, родители были мной довольны, , а мама, утирая слёзы, говорила о том, какая я молодец.       В тот день я осталась у бабушки, с утра помогала ей пересаживать цветы, уж очень она любит растения и уход за ними, что мне не передалось по наследству, к счастью или к сожалению, не знаю. Бабушка души не чаяла в единственной внучке, поэтому моему внезапному желанию остаться у неё, она была только рада. Прокопавшись весь день в огороде и измазавшись по уши в грязи, мы наконец зашли в дом, дабы отведать чего-нибудь вкусненького. А дальше я помню всё очень смутно, отрывками, частями, а где-то просто тусклыми просветами.       Люди в форме, их было много, около шести человек, стояли на пороге бабушкиного дома и с серьёзным, немного сочувствующим, видом шептали ей что-то на ухо. Бабушка, утирая слёзы, быстро кивала на их слова и оглядывалась по сторонам, проверяя смотрю я или нет. И лишь мне, едва достигшей возраста десяти лет, было совсем ничего не понятно. Кто это, что за люди? Почему бабушка плачет, они её обидели? Детская любопытность и беспомощность во взрослых вопросах пугали меня, мне было ничего непонятно, и почему-то страшно.       Чуть позже я узнала обо всём, нашла ответы на волновавшие меня вопросы. Узнала о том, что в тот вечер на трассе, ведущей в столицу Норвегии, случилась страшная авария. Чёрный BMW, в несколько раз превышающий скорость, напрочь снёс с дороги красный Форд, машину откинуло на обочину, перевернув несколько раз, последнее приземление состоялось верхом о землю. Владелец BMW скрылся с места преступления, оставив людей умирать. Узнала и лицемерии людей, опровергнувших виновность водителя дорогой марки. И поняла, что их больше нет, ни мамы, ни папы. Ни малейшего шанса на жизнь у них не было, мгновенная смерть.       Похороны прошли тихо, было всего человек пятнадцать, от силы. А меня не было, не смогла смотреть, как их опускают вниз, навсегда. Стояла, скрывшись за массивным деревом, шмыгая носом и утирая слёзы рукавом чёрной водолазки. Ненавижу чёрный, цвет смерти. Тогда мне казалось, что вместе с ним умерла и я, будто присутствовала там, сидела на заднем сиденье того самого Форда. Но нет же, вот она я, жива и здорова, как не кстати. Не знала что мне делать, но понимала одно, у меня осталась бабушка, и надо ей помогать.        С тех пор мы жили вдвоём, стараясь казаться счастливыми. И так было на самом деле, ведь когда рядом находиться хотя бы один родной человек — это уже счастье. Бабушка пыталась заменить мне родителей, и в некоторых случаях у неё это выходило. Но всё равно было не то, не те мамины руки, успокаивающие по ночам, не те папины анекдоты, что вовсе не были смешными, но от того, как их рассказывал папа, хотелось смеяться до упаду. Я довольствовалась тем, что есть, прекрасно понимая, что плохо не одной мне.        Училась я как и прежде, хорошо, ведь теперь чувствовалась острота необходимости поступить в институт и найти престижную работу, дабы прокормить и себя, и бабушку. Денег у нас было совсем мало, всего бабушкина пенсия и остатки родительского накопительства, но на двоих хватало. Конечно, нам приходилось во многом себе отказывать, например, в покупке новых вещей, зачастую я могла сносить пару комплектов несколько лет. Тех сладостей, что носили с собой в школу мои одноклассники, я никогда не ела, ведь стоили они прилично, а позволить себе этого я не могла.        Бабушка всегда поддерживала меня, уверяя, что сейчас нужно просто потерпеть, а потом я вырасту и объемся этими сладостями. И я верила ей, что найду самую лучшую работу, закончив при этом хороший институт. Верила, что найду состоятельного, верного и любящего (ага, губу закатай, милая) мужа, и рожу ему нескольких детишек, что будут поистине прекрасны.       Второй облом пришёл также неожиданно, как и первый. Бабушка была уже пожилого возраста, к тому же здоровьем особо похвастаться не могла, поэтому «Инфаркт был неизбежным» как сказали врачи. Опять те же родственники, опять слёзы и гнусная музыка, но я уже стою рядом, не скрываюсь за массивами дерева. Теперь я глупо смотрю на то, как в земле исчезает последний мой родной человек, прекрасно понимая, что люди, называющие себя родственниками, откажутся от меня в любом случае.        А потом органы опеки, стоящие на пороге моей, уже бывшей квартиры, со своей монотонной речью о том, что мне необходимо проехать с ними. А я не сопротивляюсь, иду в комнату, скидывая содержимое моего гардероба в старый рюкзак, что протёрся уже в некоторых местах. Хватаю с кровати маленького зайку, подарок от мамы, и иду в коридор, где меня уже ждут. Последний раз оглядываю квартиру и со слезами на глазах вступаю за порог квартиры, прощайте.

***

       Детский дом всегда казался мне чем-то страшным, нечистым и порочным, совсем не для детей. Однако меня особо не спрашивали, когда записывали мои данные в число прибывающих здесь. Мне не нравятся здесь люди, они все злые и циничные, наглые лицемеры. За то их нельзя назвать фальшивыми, директриса, увидев меня, даже не попыталась натянуть улыбку, как это делают все люди. Она лишь окинула меня брезгливым взглядом и буркнула что-то наподобие «Ещё одна», вижу ей не особо доставляет удовольствия иметь дело с детьми.       Особую экскурсию мне здесь никто не проводил, лишь показали где находится общий туалет и душевая, затем отвели в комнату. Коридоры здесь длинные, хорошо проштукатуренные стены и потолки, на забаву не скрипучий пол, да и интерьер не хромает. Откуда у обычного детдома средства на такой ремонт? Сомневаюсь, что выдало государство, или из собственного кармана директора. Значит, кто-то хорошо спонсирует это здание, забавно. Я всегда представляла подобные места, как небольшой деревянный сарайчик с гнилыми рамами окон и плесенью на стенах. — Прошу любить и жаловать, Эва Мун, — примерно так представила меня полноватая тётка, что сопровождала меня до комнаты, и тут же скрылась за дверью моего нового места жительства.       В комнате на меня тут же уставились три пары глаз, кто-то смотрел с интересом, а кто-то с безразличием. Что ж, по всей видимости кровать, стоящая около стенки, принадлежит мне, так как она была аккуратно заправлена и вещей на ней не было. Прошлёпав к ней, я скинула свой рюкзак на пол и уселась на постель, мягкая. — Я Эшли, — от неожиданности я перевела растерянный взгляд на миловидную блондинку, что протягивала мне руку в знак знакомства. Протянув свою ей в ответ, я сжала слегка грубую по ощущению ладонь девушки. — Я Уитни, — ко мне тут же подсела тощая, как скелет девушка. Волосы её были чёрные, как смоль, а глаза сверкали будто огоньки. — - Кларисса, — откликнулась девушка из тёмного угла, где находилась четвёртая кровать. Её внешность напоминала мне какую-то секту, ведь её ярко зелёные волосы не вызывали во мне особого впечатления. — Я Эва, — смущённо ответила я, отведя взгляд, ведь все три девушки смотрели на меня, что очень смущало. — Ты такая миленькая, — подметила Эшли, наконец, отпуская мою руку из своих крепких цепей. Я лишь пожала плечами на её недокомлимент, отмечая, что не вижу в этом ничего милого. — Эшли права, ты действительно слишком нетронутая для этого места. Почему ты здесь? — - Кларисса наконец вышла со своего «тёмного» места и пересела на мою кровать. В глазах троих девушек загорелся огонёк любопытности, что смутило меня ещё больше. Я опустила голову, пытаясь сдержать подступившие слёзы, ведь воспоминания ещё свежие, да и делиться с малоизвестными для меня людьми я не готова. — Расскажешь, когда будешь готова, — понимающе кивнули девочки, за что я им безумно благодарна, думаю мы подружимся.        Чуть позже мы уже сидели в уютном кругу девчачьих сплетен и обсуждали всевозможные глупости. А так же я узнала о том, как девочки попали сюда. Их истории заставляли мои глаза сверкать от слёз, ведь такая страшная участь не должна была истерзать детские судьбы. Почему всё так несправедливо, разве мы виноваты?       Эшли попала сюда ещё в возрасте младенца. Её мать была глупым подростком, купившимся на детские сказки женатого мужика. Узнав о беременности он послал её на аборт, сказав, что с женой разводиться не собирается, к тому же у него есть двое чудных детишек. Аборт мать Эшли не сделала, но родив, от ребёнка отказалась. Это всё, что рассказали Эшли работницы детского дома, но она больше и не хотела слышать о женщине, что бросила собственного ребёнка.       Судьба Уитни сложилась куда проще, её родители простые алкоголики и наркоманы. Бедняга могла сутками находиться в наполненной дымом квартире голодной, пока бездари-родители пропивали последние копейки. Позже им надоел вечный плач ребёнка, и они сдали её сюда. Уитни не помнит о них практически ничего, но и не держит на них зла. Кто знает, кто подвигнул их на путь вечных пьянок и колок.        Кларисса с угрюмой миной рассказывала о матери-шлюхе и о отчиме-тиране, который избивал её. Рассказ о тяжёлом детстве, половину которого она провела в шкафу, прячась от маминых ухажёров и от терзаний отчима, наводил мороз на кожу. Я представляю себя на её месте, и у меня немеют пальцы на руках.       Все они пережили в своей жизни то, что сломало было взрослого человека с каменными нервами. Но всё равно они сейчас сидят и улыбаются, не ломаются от вечных терзаний. Они отпустили прошлое и не бранят порочных родителей, они живут моментом. Хочу так же, не вспоминать о том, что так крепко держат за горло, сжимая. Но пока не могу, ещё больно.

      Я провела здесь уже больше полгода и на себе испытала все мучения, о коих ходят слухи. Сейчас это кажется страшным сном, ущипнёшь и проснёшься, но ведь всё это реальность. Это происходило на самом деле и каждый раз напоминает о себе.  — Ну что, новенькая, готова к посвящению? — мерзкий голос раздаётся где-то над ухом, а затем следует оглушающий удар по голове.       Падаю на колени, предоставляя своё тело для всевозможных ударов с разных ракурсов, что поступают незамедлительно ото всех. Бьют по рёбрам, по ногам, рукам, кто-то замахивается и бьёт по лицу.  — И чтобы не звука, — выкрикивает мне какой-то парень, явно старше меня на пару лет.        Сплёвываю кровь, поднимаясь на ноги, чувствуя, как кости словно отлипают от кожи. Тихо стону от боли и падаю на пол, болевой шок, кажется.       Закатываю глаза от воспоминаний, да тогда я получила с полна, а всего то прошла, не поздоровавшись с какой-то элитной девочкой. Никогда не думала, что в подобных местах существует элита, в который раз я ошиблась. — Получай, тварь, — металлическое лезвие проходит по тонкой ноге, и психически больной смех сопровождается моим диким рёвом.       Смотрю вниз, и обнаруживаю рваные белые колготы, в одном месте испачканные большим красным пятном. Рана не сильно глубокая, но кровь сочится с бешеной скоростью, заставляя меня реветь от безысходности.        Провожу рукой по правому бедру, где виднеется совсем маленький шрамик от той раны. Мне безумно повезло, что он затянулся, ведь рана была безумно большой, пусть и не глубокой. А ходить с безобразной отметиной не очень то хотелось.  — Посмотрим теперь, какой красоткой ты будешь, -чугунные ножницы опускаются на мои длинные локоны и с размахом отрезают сантиметров десять.       Отмахиваюсь от неё руками, но меня держат, как минимум четыре человека, поэтому я бессильна. Только не волосы, они достались мне от матери, такие же длинные. — Вы что творите, дряни малолетние, — в комнату влетает смотрящая и с размаху отталкивает от меня эту толпу.        В страхе Анна откидывает ножницы и закрывает руками глаза, стараясь выдать себя жертвой, но актриса из ней так себе, на троечку.       Закрывая глаза и расплетаю волосы, высокий хвост струящейся рекой ложится на мои плечи и дальше. Конечно, они не отрасли ещё до той длины, что была ранее, но практически сравнялись. За последние месяцы прибавилось около пяти сантиметров, что меня несомненно, радует. — Считай, что бесплатная укладка. Мне вот тоже скоро надо будет кончики стричь, — шутливо отзывалась об этом Уитни, на что я только улыбалась.        Я считаю дни до выхода отсюда, ведь это место сущий ад, котёл, где варятся ваши нервы и мечты. Да, теперь я уже не мечтаю о хорошем обучении и высокооплачиваемой работы, лишь бы выйти отсюда и прокормиться. Мне совсем недавно стукнуло шестнадцать, и вероятности о том, что кто-то заберёт меня в семью, нет. Никто не берёт детей старше четырнадцати, хотя со своей детской внешностью я бы с лёгкостью сошла на этот возраст. — Эй, Эва, тебя директорша зовёт к себе, — скрип двери привёл меня в чувство, а голос Эшли заставляет подняться с кровати и заинтересованно посмотреть на неё. — Зачем? -тихо шепчу я, пока ещё не понимая суть её слов. — Подними зад и узнаешь, — раздражённо отзывается девушка и закрывает дверь с характерным хлопком. Что ж придётся идти.       Поправляю свою зелёненький сарафанчик, шагая по коридору к кабинету директрисы, что находиться чуть ли не в самом конце коридора. К счастью, никого в коридорах не было, не хочу наткнуться на очередную барыгу. — - Мисс Клинсон, вы меня звали? — аккуратно стучу в дверь, просовывая голову в открытую щель. Женщина мгновенно отрывается от работы на компьютере и подпрыгивает на месте, будто от испуга. — Ох, Эвочка проходи, — кривлюсь от уменьшительно-ласкательного моего имени, из её уст это звучит отвращёно. прохожу в просторный кабинет и сажусь на стул, стоящий напротив стола директрисы. — Вы хотели мне что-то сказать? — не выдерживаю много минутного молчания и начинаю разговор первая. — ах да, послушай Мун, ты ведь девочка не глупая, так? — одобрительно киваю, с настороженностью смотрю на неё- так вот, одному ну очень влиятельному человеку нужна помощь. Видишь ли он устраивает эм…важный вечер для очень богатых людей, а для этого ему нужны люди. Пару девочек я уже нашла, но нужна ещё ты.        Сказать, что я сидела в шоке, ничего не сказать. Какой человек? Какая помощь? Что за пургу она несёт? Если, конечно, она пытается предложить мне какую-то работу, то я не против, но какую… — Что вы имеете ввиду? — с осторожностью спрашиваю я, ведь совершенно не понимаю что здесь происходит. — Ему нужны танцовщицы Эва, и ты будешь одна из них.

О, чёрт.