Кровь на знамени

ЛЁД, ВЗГЛЯД, КРЭТСЫ

      Капитан патруля чувствовал себя неуверенно под хмурыми взглядами людей. На луке его седла примостился ручной крэтс, беспокойно подёргивавший усами. Чем дальше ездовой зверь продвигался по пыльной деревенской улочке, тем больше его хозяину казалось, что недовольство местных вызвано именно питомцем.       К такой реакции привыкаешь где-нибудь под Клесвой, измученной нападениями выводка Мясника, но никак не в дне пути между Виригией и Кингала.       Он через плечо переглянулся с одним из своих солдат, и тот едва заметно пожал плечами. Массивные мечи и символика О’Дельвайса обеспечивали безопасность людей, но не их живности. Поэтому косые взгляды да немногословность селян всё больше беспокоили пришлых. Капитан мысленно обругал себя за бабью мнительность и спешился у следующего плетня. Там, низко склонившись над зелёным торчеухим луком, темноволосый паренёк пропалывал грядку.       Меч бряцнул, привлекая внимание местного. Едва глянув в его лицо, молодой воитель ощутил малодушную слабость в ногах и тошноту, подкатившую к горлу. Незаданные вопросы будто примёрзли к языку.       У парня, справившего не больше пятнадцати лет, не оказалось губ. Кривой волной разошедшиеся зубы были на виду; сквозь пористые, будто проеденные щёки, виднелся язык. Нос мальчишки обгрызли; под волосами виднелся обглоданный остов уха. И царапины на лице, бороздки глубоких шрамов… Глаз — один, — слезился.       Капитан дёрнулся. Парень заметил это и отвернулся, вытащил из закатанного рукава серую тряпицу, обтёр зрячий глаз и рот. Этих мгновений хватило, чтобы взять себя в руки и жутко севшим голосом спросить, где живёт деревенский староста.       Парень указал вперёд.       — …И деревенская лавка, — капитан с радостью вперил взгляд в дом старосты, лишь бы не смотреть на изувеченного подростка. Но краем глаза заметил, что тот ткнул себе за спину, в неухоженные постройки и удивительно опрятный дворик.       «Удивительно опрятный, — догадался всадник, вновь забираясь в седло, — потому что для работы в саду не надо поднимать голову. Интересно, чем торгуют в такой развалюхе? Ладно, потом заедем. Когда этот… — он содрогнулся, — уйдёт».

***

      Староста едва глянул на бледное с зеленоватым оттенком лицо молодого типчика в капитанской форме. Глава деревушки был ещё молод, с покоцанным оспой лицом и слипшимися от пота прядками волос. Пахло от него соответственно, и разъезд с трудом перебарывал желание отойти на крыльцо продышаться.       А глава деревеньки достал аляповатые глиняные кружки, плеснул в них из кувшина и подал гостям. Почувствовав алкоголь, выпили быстро и вздрогнули — пойло жгло, будто глотали тлеющий уголь. Но облик страшного паренька померк, сгладился, и капитан выдохнул слова неловкой благодарности.       — Я гляжу, с Сырком вы уже познакомились, — староста покивал.       Прозвище царапнуло слух. Изуверской точности людей, подобравших имечко, стоило подивиться. Капитан вытер рот тыльной стороной ладони и запретил себе вдаваться в детали. А то недолго свихнуться.       — Как вы только не спились от такого соседства? — он осторожно снял с плеча открытую сумку, и крэтс выскочил из неё, осмотрелся, но от хозяина не отошёл. Чуял, умник, что ему не рады.       Староста дёрнул плечами и покосился на четвертого члена патрульного отряда:       — Уберите. Неровен час, папаша Сырка зашибёт вашу зверюгу. Он у нас такой, с годами одичал малость. Сырок молодчина, тянет отца и хозяйство, но с таким лицом не очень-то заработаешь. Вам что у них купить надо?       Капитан помялся, но желания встречаться с Сырком не было ни на грош. Поэтому все трое составили список, с которым староста обещал сунуться в лавку. А пока вечерело, самое время ужинать и на постой устраиваться. Не тащиться же по лесной чаще впотьмах!       Капитан соглашался с ним, но нутром чуял, что не из-за щедрой души хозяин за три лишних рта радел. Выговориться жуть как хотел, распирало его, и сами приезжие вопреки здравому разумению тоже страсть как желали его послушать. Поэтому сразу после ужина разговор их потёк о Сырке.       И крэтса капитан держал рядом.

***

Четырнадцать лет назад.

      Хозяйка — пышнотелая, крепкая и не чуравшаяся поднимать руку на зарвавшихся соседских детей, — на все лады костерила мужа, стоявшего на крыльце. Метла в полных, но рано постаревших руках плясала по полу, поднимая столбом пыль. Сероглазая, светловолосая, с тихим голосом — женщина казалась вылинявшим гобеленом на память об ушедшей красоте, но в день привоза свежего товара расцветала всем многоцветьем гнева.       Фенгон докурил самокрутку, оглядел улицу, сплюнул с крыльца и вошёл в лавку, не обращая на неё внимания. За долгие годы они разлюбили друг друга, притёрлись, пообвыклись, и даже рождение давно желанного сына не всколыхнуло былую страсть. Она оставалась глуха к нему, а он — скучающе-равнодушен. Упрёки женщины деревенский торговец знал наизусть и даже не вслушивался: опять задержался в столице, опять закупил дороже, опять в дороге едва не околел исхлёстанный кнутом тувр. «Опять… Опять… Опять», — текло, как осенний дождь.       Он прошёлся вдоль шеренги ящиков к конторке, с наслаждением оставляя мокрый след на выметенных половицах, хотел по привычке выдвинуть большой ящик, но нарвался на сердитый окрик жены. Хозяин поджал губы и убрал руку. Опять! Опять забыл о сыне, которого эта дура прячет. Что взять с бабы, которая глаз с ребёнка не сводит и всё время боится, что младенца, как её малолетку-сестру после рождения, сожрут хвостатые бестии? Фенгон устал браниться и ни во что не вмешивался.       Тут на обледенелый квадрат оконца упала чужая тень, по крыльцу простучали шаги и палка, а торговец отошёл к ящикам. Так ходил только калека Эмисс, чужак до мозга костей. Грянул стук в дверь, и пришлось снова не без удовольствия промаршировать к двери (метла хлестнула по башмакам), чтобы впустить гостя.       Эмисс вошёл с мороза раскрасневшийся и сердитый. Стянул с головы плотную шерстяную шапку, кивнул хозяину, неразборчиво засвидетельствовал своё почтение хозяйке. Так и сказал не по-здешнему — «моё почтение». Торговец тихо хмыкнул и нетерпеливо заключил его ладонь в свою, почти сразу выпустил. Здороваться с Эмиссом — сострадание для бездельников. Надо дождаться, пока он отставит в сторону костыль, зубами вцепится в мохнатую рукавицу и стащит с левой руки, а потом (холодной, с таящими снежинками) ответит на рукопожатие. Правую руку ему по середину предплечья отхватили то ли на Плато, то ли на Фей-Го, и там же Эмисс навоевал себе хромоту. Год просидел на отцовской ферме на отшибе, а когда старый хрыч преставился, то начал вести хозяйство. Сначала кур развёл, как всякий нормальный человек, а потом дурь молодецкая в голову ударила — нашёл в лесу подмёрзшую хищную птицу и решил во что бы ни стало приручить.       Фенгон однажды увидел, как калека печётся о крылатом пленнике и нутром почуял, что с птицей убогий не сживётся. В сарае держал, где к прутьям просторной клети подвесил продырявленную перчатку. В ней, словно туго спелёнатый младенец, висела обездвиженная птица. Эмисс приучал её к своему присутствию и звукам голоса, пытался неволей и неподвижностью сломить свободолюбивый дух. При Фенгоне он спутал соколу лапы и надел на голову колпачок, а затем вытащил из перчатки, посадил на руку, давая временно ослеплённой птице расправить крылья. Торговец ушёл от него с той поспешностью, с какой иной покидает дом сумасшедшего родственника, но иногда ещё содрогался от увиденного.       Стоит ли говорить, что Эмисса он невзлюбил? И не он один: стоило за кружечкой сболтнуть о птице соседу, как тот мигом нашёл, что рассказать о пришлом.       А дурак возился с хищником и заливал всем, кто хотел послушать, что когда-то держал неистовую чёрную псину, совсем дикую, но поверь-ка — через полгода стала вернее домашней! Будто ему кто-то верил. Тусклые бляхи давнишних заслуг перед чужими братствами, унылая болтовня и лютое одиночество — всё, что имел этот чудак, даже не попытавшийся стать своим. С такими мирятся, будто с блохами на скотине или слепнями на раскалённом большаке.       Эмисс долго выбирал зерно и муку, попросил у хозяйки кувшин молока. А когда та вышла, прихватив младенца, поймал взгляд Фенгона и похвастался:       — Птица ко мне привыкает!       Торговец едва заметно улыбнулся, кивнул и этим выразил весь интерес. Что роднило их с соколом — тому однорукий наверняка опостылел не меньше, чем Фенгону. Только о своих заботах говорит, словно других людей рядом нет. Хотя и его, в общем-то, не слушают.       Он посчитал, во сколько Эмиссу влетит покупка, и сказал, что всё названное до вечера принесёт подмастерье. Сам горе-вояка по понятным причинам мешки таскать не мог. Фенгон едва дождался, пока однорукий нахлобучит шапку и выйдет в тёмно-синие сумерки. Начиналась метель, смеркалось, а забот у хозяина лавки было невпроворот.

***

      Утром снег прекратился, и сквозь прореху в тучах сверкнуло солнце. Эмисс вышел из избы и прислушался, как белый наст жёстко хрустит под его сапогами. Он с наслаждением вдохнул крепкий морозный воздух — давно в Кингала, да и на всем Огрии, не видали таких холодов. И было чему радоваться: море становилось непредсказуемым, а знакомые берега — опасными для высадки с тёмнобортных да чёрнопарусных, словно обугленных, кораблей Хаира.       Но весёлости поубавилось, стоило молодому мужчине обойти сад по периметру. В самом конце пути, выйдя из-под тени присыпанных белым яблонь, он разглядел красную стёжку. Человек нахмурился, приблизился к тонкому следу, едва тронутому снежком — значит, свежему, — и присмотрелся к отпечаткам лап. Глянул на сарай, просвечивающий сквозь ветки лещины, резко втянул воздух и аж закашлялся — так крепко лютый мороз схватил за глотку.       Быстрым шагом, крепче сжимая всегда носимый с собой топор, он поспешил к постройке и ещё на подходе понял: там тихо.       Он навалился на примёрзшую к косяку дверь и со второй попытки влетел в тёмное нутро сарая. Тишиной отозвался мрак, выдохшимся теплом и круговертью красно-белого пуха.       Трясясь от холода и злости, Эмисс весь следующий час пересчитывал мёртвых птиц, а потом над кружкой горячего варева пересказывал всё соседу. Наро, дюжий парень на пять-шесть лет старше него, кивал, приоткрыв рот, и даже думать забыл о мокрых, с ошметками кровавого пуха и помета, следах, которые гость оставил на полу. Мысленно Наро снова и снова хвалился, что укрепил свой курятник и старый хлев. Теперь никакая хитрющая тварь туда не пролезет, муха не пролетит! А Эмисса, конечно, жалко, но что поделать. Зелёный ещё, своей устрашающей войны нюхнул, а про тяготы деревенской зимовки даже не слыхивал.       В глубине души Наро относился к младшему приятелю жалостливо, без трепета поглядывал на тусклое серебро бесполезных медалей (без руки-то!) и за умного не считал. Но помочь изловить тварь или разворотить её лежбище охотно вызвался: раз у Эмисса птиц порвали, то как бы его красавицам не стать следующими!       Наро с Эмиссом решили идти без промедления. Тучи ходили кругами и в любой момент могли просыпать на землю щедрую гость снега. Следы — слабые, потерять недолго.       В руке Эмисс сжимал длинную крепкую палку, на которую по привычке опирался при ходьбе, а по бедру его бил привязанный к ремню топор. Наро вытащил из-за двери крепкую дубинку и повёл соседа. Когда тот отставал, Наро останавливался и ждал, жевал табак и кривился. Эмисс заметил гримасы и с остервенением навалился на палку, прибавив шагу.       «Это, — сказал он себе, — от табака. От паршивой дешёвой горечи».       Окровавленный след тянулся по полю, затем нырнул в редкий подлесок. Они шли час или полтора, и только смешавшаяся с раздражением спесь не давала Эмиссу сплоховать перед деревенским увальнем, отстать или заикнуться о передышке. Когда след пресёкся, Эмисс тяжело дышал, а носившийся меж голых стволов ветер срывал с его губ клубы надсадного дыхания и гнал их в сторону.       Посыпался мелкий снег, поэтому разбирать следы стало труднее. Но потом одну стёжку пересекла другая, сугроб был истоптан и щедро сбрызнут красным. Потянулось уже два следа, совсем свежих, и после недолгого замешательства мужчины выбрали тот, что глубже да алее. Снег всё падал и промедление могло обернуться бесполезно потраченным временем.       Скоро они вышли к оврагу, осторожно спустились (Эмисс дважды оступился и едва не скатился вниз вместе с соседом) и увидели, что след нырнул в тёмную мглу под вздыбленными корнями. В такой норе могла поместиться разве что кошка, и воин испытал разочарование. Долгая ходьба и борьба с собственной хромотой выветрили из него красный задор мести. Хозяин убитых птиц надеялся, что шкура или размеры хищника, чучело которого можно продать торговцу, хоть немного окупят его потери. А вышло, что только исподнее сошьёшь — и то продует!       Наро приуныл, но забота о собственной живности заставила его забраться обратно по склону и вернуться уже с крепкой палкой.       — Что это за тварь? — Эмисс постарался не выдать обуревавших его чувств. — Маурина какая-нибудь?       — Дурак, — Наро хохотнул. — Они здесь не водятся. Нет, видно крэтс спрятался. Здесь почва мёрзлая, камней много. Она видно временная и неглубокая.       Эмисс поджал губы. Крэтсом торговца не удивить.       — И как он зимует в такой норе?       — Да никак! — сосед уже подступился к норе с палкой, нимало не боясь отпора сильно потрёпанного зверя. — Со страху забился, когда нас услышал, или уйти не смог. О-о-о, вот она, тварь паршивая-я-я…       Сунув палку вовнутрь, он поворошил ею, и древесина дёрнулась. Эмисс с интересом следил за тем, как кто-то, вцепившись зубами в ветку, пытался вырвать её. Человек же, защищённый толстенными рукавицами, медленно вытаскивал зверюгу вместе с палкой.       Наконец показалась острая морда крэтса размером действительно с кошку. Эмисс резко вдохнул: шерсть лезла со зверя клочьями, обнажая розовую кожу. Наро потянул ещё сильнее и быстро схватил тварь за загривок. Тогда Эмисс подошёл ближе. Крэтс извивался и рычал, пытаясь вцепиться человеку в руку, но сил и ловкости не хватало.       Серыми были только плечи и часть спины. Остальное — красное от подмёрзшей крови, — иссечённое царапинами и глубокими укусами. На полулысой морде жутко выделялись глаза: возле них, чудом не ослепив крэтса, легли кровавые борозды. Даже Наро ухнул от неожиданности, и оба молча разглядывали бесновавшегося зверя.       Эмисс первым нарушил молчание:       — Кто мог его так подрать?       — Видно тот, от кого осталась вторая стёжка, — Наро встряхнул заверещавшего крэтса и поднял, рассматривая.       От воплей Эмисс побледнел. Этот недобитый ошмёток напомнил ему другой, когда-то найденный патрулём Борцов с Хаосом на гиблом берегу Фей-Го. С той лишь разницей, что давний ошмёток не визжал и потерял сознание. Дрожь прошла по спине, судорогой свело отхваченную лекарем руку. Он хотел отвернуться, но вовремя заметил быстрое движение соседа.       — Куда!       Пусть не правая рука, но реакция воина у него осталась — отбросив палку, он успел перехватить руку дровосека и быстро, не отдавая себе в том отчёта, заломил за спину. Наро матюгнулся и зарычал от боли, но Эмисс сам испугался себя и выпустил. Селянин отскочил от него неповоротливо, как боров, а крэтса ещё раньше уронил на снег, и тот снова забился в нору. Крови вокруг стало только больше.       — Ты чего, проклятый, творишь?! — Наро таращился, как сова. — Совсем сдурел?!       — Прости, — Эмисс виновато поднял руку, показывая открытую ладонь и мирные намерения. — Я сам не понял. Просто жалко стало.       Наро ему не поверил. Перевёл взгляд на палку отброшенную, на топор у бедра, ухмыльнулся нервно, понимающе, нехорошо и быстро побежал по склону. Эмисс понял, какого дурака свалял, и не стал его окликать. Осторожно наклонился, поднял с земли костыль и вздохнул. К паршивому перечню его достоинств сегодня наверняка прибавят «Заманил в лес, хотел убить и ограбить».       Чтобы передохнуть, он сел на другой корень, и взгляд снова упёрся в нору.       Он плохо помнил последние часы боевого прошлого, оставленного на Фей-Го. На шее под рубашкой еще болталась половина амулета, якобы принадлежавшая древнему властелину Горбаху. Дорого пришлось заплатить за затею отправиться туда, найти место, где по слухам и легендам возникал дух покойного тирана, и бросить ему вызов. Эмисс вывалил целое состояние за первую половину, собственной кровью омыл камни Фей-Го в погоне за второй, и с тех пор каждое его начинание словно заранее обрекалось на провал.       Калека, врун, нелюдимый отшельник, а теперь, наверное, ещё и лесной разбойник — таким видят его здешние. Но уезжать некуда. Кому он нужен?       Из норы высунулся беспокойно дрожавший нос, и Эмисс тихонько поцокал языком, медленно протянул руку. Крэтс спрятался, но человек так и замер. Вскоре его перчатку обнюхали. Она пахла домом, курятником, нагретым молоком, и крэтс быстро лизнул шерсть. Эмисс скривил рот: что, домашняя? Крэтс мог сбежать из питомника в Кингала и потеряться в зимнем лесу. Или бросили проезжавшие мимо путники — такое люди проделывают с питомцами в любых краях.       Он не двигался, пока голодный зверь облизывал его перчатку, понемногу выползая из норы, а потом изловчился, схватил, прижал сильной рукой к туловищу и ждал, пока крэтс не затихнет. Тот бился недолго и замер, крупно дрожа. Эмисс осторожно посадил его за пазуху и придерживал локтем, гладил по морде. Вскоре крэтс пригрелся, точно подобранная кошка, и догадка Эмисса о домашнем прошлом подтвердилась.       Человек сидел на корне, пока холод не просочился сквозь слои тяжёлой одежды, а потом медленно двинулся к дому. И крэтса, дурак, не оставил…

***

      На следующий день Эмисса осенило. Он снова прошёлся вокруг сарая, на корточках посидел у прорытого хищником лаза и пытался вспомнить, как велики были оставленные следы. Даже вынес крэтса и, крепко держа его, оставил на снегу след. Отнёс обратно к печи, вернулся один, походил, помаялся…       Не сходилось! След показался ему на чуть-чуть, на какую-то четверть фаланги пальца, меньше вчерашнего. В лесу крэтс слишком припадал на раненную лапу, глубоко проваливался в снег. А тот, кто нанёс ему раны, сбежал в другую сторону.       Что напугало двух сцепившихся крэтсов? Далёкий собачий лай со стороны деревни или шаги и голоса людей? Силы были неравны или более крупный отвоевал добычу слабого?       Они с Наро ошиблись, пошли не тем путём и вышли к другой норе. К той, в которой пряталась недавно домашняя зверюга, а не дикая и опасная тварь. И Эмисс об этом не жалел. Вчера он допоздна отмачивал и сдирал корки запекшейся крови, под которыми мог начаться нарыв, и обрабатывал их целебной мазью. Сегодня у крэтса появился аппетит, а после щедрого угощения он перестал шугаться Эмисса.       Тот неожиданно перестал чувствовать свое одиночество, чуждость всему здешнему. Крэтс смотрел на него из угла, где новый хозяин сделал лежак из старого одеяла, но не цеплялся взглядом за культю, не морщился при виде неровного шага. В кои-то веки смотрели на всего Эмисса, а не самые ущербные его черты.       Мужчина, втайне тяжело переживая свое теперешнее состояние и одиночество. Даже в такой компании он вздохнул с облегчением и как-то незаметно для себя расправил плечи.       «Смешно, — говорил себе, — это всего лишь крэтс. Тоже мне, маленький помощник… Собаку бы! Но ладно, и крэтс хорош».       Крэтс сейчас значил для него больше других, даже людей. Ему — и это было ясно как день — калека был действительно нужен.       Даже подмастерье Фенгона, соседский мальчишка с оспинами на лице, заметил перемену в нём, когда принёс припасы, купленные накануне. Белобрысый прощелыга оставил всё на столе и с интересом покрутил головой, а затем увидел на подстилке крэтса. Побледнел мальчишка и, получив монетку за труды, стрелой умчался в лавку. Эмисс посмеялся ему вслед, стоя на пороге.       Но улыбку тотчас бы смыло с его лица, знай он, о чем говорят в деревне.

***

      Проблемы начались через несколько дней, когда Эмисс снова пришел в лавку Фенгона. Стоило зазвучать его голосу, как вниз спустилась хозяйка и оперлась о конторку. Видно она отошла внутрь дома, а сейчас поспешила обратно, не успев отряхнуть с рук мыльную пену. Фенгон нахмурился и провел гостя по лавке, чтобы показать недорогие товары. И будто между делом бросил:       — Наро говорит, ты его пришибить хотел…       Эмисс уставился на него, как баран, и только через несколько растянувшихся до бесконечности секунд смог выдавить неловкую улыбку:       — Что, прямо так завирает?       Торговец пожал плечами и нахмурился. Воину показалось, что чужая жена ловит каждое их слово и почти не дышит.       — Ты не смейся, Эмисс. Наро говорит, что вы поссорились из-за крэтса. А через день у него пару кур задрали.       Пришлый сначала не понял, какое отношение это имеет к нему, но потом лицо стало темнеть от гнева:       — Не томи, Фенгон, я тебе не баба в спаленке! Он что, треплется, будто это я на него крэтса напустил? Может, еще и малину под снегом потоптал, а?       Фенгон усмехнулся (механически, без желания, как сразу отметил Эмисс) и опять пожал плечами. Но всего через мгновение, взглядом наткнувшись на жену, помрачнел:       — Эмисс, я в ваши дрязги лезть не стану. Но и товар в своей лавке отпускать тебе не могу. С меня слово взяли.       Калека обернулся и увидел, как женщина, вытащив из ящика своего сына, удовлетворенно кивнула и ушла в дом. От злости он лишился дара речи и только бессильно сжал в кулаке рукавицу. Как так! Он повернулся к Фенгону, но под беспокойным взглядом торговца не сразу нашёлся, что сказать.       — Значит всё? Ты гонишь меня из лавки, зная, что в округе нет другого торговца?       — Эмисс, — терпеливо, будто ребенку, стал объяснять Фенгон. — Ты подобрал крэтса. Все знают, что эти твари творят в Клесве в голодуху. И я…       — И поэтому ты решил уморить меня вместе с крэтсом?!       Фенгон даже не вздрогнул.       — …И Наро, и остальные…       — Да пошли они!       Вот тут Фенгон не выдержал и сгрёб его за грудки, тряхнул. У Эмисса зубы клацнули от его силищи и рот наполнился кровью из прокушенного языка. Пальцы впились в запястье торговца, но о том, чтобы на равных бороться с ним без руки, не могло идти речи.       — Я против них не пойду, слышишь?! — Фенгон дёрнул его еще раз, хотя не требовалось. — Мне из-за тебя двери вымажут, окна выбьют или товар попортят! Хочешь крэтса — тащись к Миле! А дикую тварь убей! Иначе она нам всех де…       Эмисс извернулся и пнул его в голень. Торговец охнул и выпустил его, отчего калека грохнулся прямо на ящики, перекатился и, плюясь кровавой слюной и проклятиями, встал. Его аж колотило — каков приём! Эмисс сжал зубы до боли в дёснах и сделал несколько шагов к двери, но оглянулся и ткнул в Фенгона трясущимся пальцем:       — Всех детей сожрёт, да? Ты это хотел сказать?       Фенгон тяжело оперся о конторку. Сердце у него билось, как бешеное, а голень ныла. Но он с запоздалым раздражением вспомнил, что кинулся на однорукого, и честью в драке даже не пахло. Этот крапивник недобитый, сам на него полез на словах, сам напрашивался на зуботычину ещё со времён своей птицы. А теперь мешает жить честным людям, баламутит воду. Нет чтобы честно тянуть свою лямку, довольствоваться малым и завести какую-нибудь собаку! Нет! Видно в натуре людской другим гадить да виноватыми выставлять.       Фенгон перевёл дух.       — Ты не дал Наро убить крэтса, — он громко скрипнул зубами, — накинулся на него и ударил. Ты. А теперь у Наро таскают птиц. Крэтс. Это всё, что я собирался тебе сказать. Но после сегодняшнего, — слова падали жёстко, скупо, — я тебе ничего не продам, пока крэтс не сдохнет. Выкручивайся или подыхай.       Сплюнув на пол красный сгусток, Эмисс выскочил за порог, и от удара двери об косяк с крыши сошёл пласт снега.       Фенгон постоял несколько секунд неподвижно и услышал, как за дверью в кухню выдохнула его жена. Зашевелилась, просунула голову в лавку и осторожно, бочком, протиснулась назад. Фенгон взлохматил волосы пятернёй и молча смотрел, как она, положив сына на конторку, закрывает дверь на щеколду. Потом перевел взгляд на ребёнка, красивого и гладенького, как все младенцы, и в его сердце впервые шевельнулось какое-то чувство к сыну.       Под одобрительным взглядом жены он положил ребёнка в ящик и не закрыл его — всё равно они пока оставались в лавке.

***

      Эмисс вылетел с двора торговца как ошпаренный, и сам впервые не замечал своей хромоты. Палка мелькала в его руке, красное марево застилало взгляд, и только через три дома он выдохся, остановился. Пар срывался с губ, в груди клокотало дыхание человека, отвыкшего от таких рывков. Фенгон…       Мужчина громко выругался, не стесняясь грубых слов, и где-то скрипнул ставень. Тогда он понял, что вся улица наблюдает за ним, ополчилась и замерла. Что никто не вышел на крыльцо, не остановил его на пути к торговцу, хотя все знали о заготовленном приёме.       Весь он — со своими крэтсами и птицами, домиком на отшибе, одной рукой и кривой походочкой, со всем блеском старых наград и воспоминаниями о войне, — был чужой для них с самого начала.       Эмиссу показалось, что его сейчас вывернет наизнанку — так тошно стало от мысли, что он один и деваться некуда. Не где-то на Фей-Го, Плато или Хаире окружили его беспощадные и непримиримые враги, а в родной деревне. Дома.       Он хотел крикнуть им «Подавитесь!», но смолчал. Так и стоял посреди улицы, покачиваясь, да надеялся, что милосердная зимняя стужа окружит его, запоёт негромко, застудит намертво.       Когда Эмисс открыл глаза, улица была всё так же пуста, только тени стали гуще, подползали со всех сторон. Он сделал шаг, и одна, под плетнем, дёрнулась, замерла.       Воин остановился и напряг руку, чтобы без промаха метнуть костыль… но замер. В снегу под плетнем затаился крэтс. Не мелкая домашняя зверюшка, а крупный дикий вожак — видимо тот самый, что задирал птиц. Человек и зверь стояли в нескольких шагах, не сводя глаз с друг друга.       И Эмисс отвёл взгляд. Не своей прежней, а какой-то шаркающей походкой он шагнул в сторону, пропуская крэтса, и расслабил напряжённую руку. В конце концов, Фенгон сказал ему своё слово. Пусть теперь настоящий виновник поживится у него, а он, Эмисс, найдёт другого торгаша.       Крэтс проводил человека настороженным взглядом и растворился по ту сторону плетня.

***

В настоящем.

      — Знаешь, что было дальше, капитан?       Давно перевалило за полночь, но в доме старосты не спали, жгли свечи и с неослабевающим вниманием слушали жуткий рассказ. Когда местный прервался, чтобы выпить, капитан отвернулся к окну. Он не хотел, чтобы хозяин или подчинённые заметили, какое гнетущее впечатление производила повесть о былом. Вопрос застал врасплох.       — Догадываюсь… Эмисс убил крэтса?       — Не-е-е, — разочарованно протянул захмелевший рассказчик. — Я в тот год был подмастерьем у Фенгона. Всё знал: кто на кого зуб точит, кто горшок разбил, где свинью режут. И Эмисса я знал. Не таким он был. Если на него надавишь — сам сломаешься, а не он. Господин Эмисс крэтса бы не убил. По крайней мере, своего. Это господина Эмисса убили. А потом и его… питомца.       Капитан моргнул. Такая развязка не вписывалась в то, что уже нарисовало воображение. Он снова повернулся к сидящим, и довольный староста продолжил:       — Фенгон в тот вечер не мог успокоиться и рано ушёл спать. Жена была так им довольна, что сама села разбирать конторские книги. И ребеночек-то, Сырок наш, при ней остался.       Командир патруля нахмурился, и предчувствие его не обмануло.       — Она за тот год понемногу пристрастилась к выпивке, которую привозил муж. И, что уж поделать, выпила. А её сморило. А теперь представь: ночь, темнотища хоть глаз выколи, ребёнок в ящике, и крэтс пролезает в дом. Не знаю, почему ему ребенок приглянулся. Там всякого добра хватало.       Пламя свечи колебалось, как маятник, в такт неторопливо тёкшей речи.       — Нас с Фенгоном не сразу крики ребенка разбудили, там же мать была. А она попробовала тот ящик выдернуть, но пьяная была. Ребёнок надрывается, ящик застрял, темнотища, она и пошла будить мужа. Фенгон расколотил конторку, чтобы его достать. Само собой, что крэса уже и след простыл.       — Но все знали, что крэтса подобрал Эмисс, да?       Рассказчик кивнул. Повисла тяжёлая тишина, прерываемая их дыханием. Капитан попытался представить себе, что творилось в доме, когда отец и мать наконец-то увидели своего ребенка. И понял, что не хочет об этом знать. Видимо рассказчик тоже не желал вспоминать детали.       — Когда к Эмиссу пришла толпа, он спал. Там у каждого был на него какой-то зуб, как на любого чужака. И ребенка мы перед этим все видели. Я думал, господина Эмисса в клочья порвут. Но Шеара смилостивилась: Фенгон так оттолкнул его с дороги, что Эмисс упал головой об лёд. И всё, отмучался. И крэтса его поймали, тоже прикончили.       — А потом вы узнали, что он был ни при чём…       Слова упали в тихую пустоту. Рассказчик ему не ответил, но капитан и сам уже не хотел знать, что здесь происходило четырнадцать лет назад. Лучше бы расспросил о минувшем поутру, а не на ночь глядя!       Тем паче, что в подполе всю ночь скреблись и шуршали крысы.

***

      Староста исполнил обещание и сам купил провиант в дорогу. Капитан расплатился с ним и случайно даже отсыпал больше, потому что думал не о деньгах. Вчерашний рассказ всё не давал покоя: выходило, что Фенгон, убивший человека, по-прежнему живёт в деревне, и суд над ним не свершили. Когда капитан, уже собираясь вскочить в седло, сказал об этом старосте, тот нахмурился:       — Это было наше дело и ничье больше, капитан. Мы его не судили.       — И тем самым нарушили закон, — капитан вскинул брови, посмотрел на деревенского с холодком.       Но если он надеялся пронять здешних одним взглядом и угрожающим видом, то просчитался. Здесь жили отнюдь не робкие люди. Староста выдержал его взгляд, и капитан едва малодушно не потянулся к мечу.       — А тут ведь ничего не произошло, капитан. Эмисс оступился и ударился об лёд. Его крэтс исчез. А после того, как в пустом доме поселились бродяги, мы его сожгли. Сырок же, капитан, это совсем другая история.       — Но ты говорил иначе.       Человек усмехнулся.       — Я был пьян, вы трое тоже. И я не помню, что говорил. Вам тут любой расскажет, что Эмисс ударился об лёд. Может, я сказку придумал, чтоб вы крэтса при себе держали подальше от моего погреба?       Капитан положил руку на сумку, но понял, что ловить здесь нечего. Всё так. И меньше мороки, если верить, что четырнадцать лет назад хромой калека околел, рухнув на схваченном морозом крыльце.       Когда они покидали деревню, путь снова лежал мимо лавки Фенгона, и всадники увидели его сына. Мальчик играл с собакой, но при виде патрульных забыл о ней, проводил их взглядом. И капитана этот взгляд терзал всё то время, что отряд ехал до лесной опушки.       Командир патруля невольно вспомнил, как ребята постарше травили его за хлипкость, и не смог заставить себя оглянуться. Он выдохнул с облегчением, когда деревня скрылась за деревьями, и крэтс снова примостился на луке седла.       Это был восторженный взгляд мальчишки, мечтающего стать таким же.