Кровь на знамени

НЕПОСИЛЬНАЯ НОША

      Сквозняк тёк по полу, как вода, охлаждая разгоряченное лицо и ледяные руки. Снизу, со всех сторон, накатила, опутала затхлая тьма. Прохладный столп света рушился в зал из окна в своде, рассекал мглу. Но до пола не доходил — дробился, терялся, гас.       Воздух уже не был густым, вязким, надышанным, как днём, но Адверу каждый вдох давался с трудом и, казалось, будет последним, на что найдутся силы. Охотник опять смежил веки и попытался вернуться в сон. Там были ветер и дневной свет, слух драло множество голосов, а он полз к страстно желанному гаму по душному лазу, под низко нависшим сводом, и боялся, что не успеет. Сейчас люди уйдут, не узнают о нём, не услышат или страшнее: не захотят помочь. Клеть крысиной норы смыкалась так, что он не мог ни подняться, ни развернуться, и не знал, кто или что пробирается за ним. То отдаляясь, то настигая, оно гремело, как древний гонг, и от рокота тряслись своды, пыль сыпалась на голову, забивала нос, каменное крошево не давало открыть глаза. Он слеп, выбивался из сил, подтягивал тело на руках и думал, что не успеет.       Адвер осторожно сел и уставился в темноту. Поёжившись, стал разминать плечи. Последнее время сознание оставляло его то на час, то на два, и каменный пол вымораживал тело, а шею потом терзала недолгая игольчатая боль.       Во рту пересохло, и он вспомнил, что у Барда ещё осталась фляга. Только где Бард? Затем подумал про Лекаря, жуткую рану и действительно испугался. Подвинулся в ту сторону, где оставил раненного, и долго щупал холодные плиты. Затем, хвала Шеаре, нашёл край его плаща.       Прикосновение разбудило Звёздочку, прильнувшую к Лекарю с другой стороны, и она что-то сказала. Слов Адвер не разобрал, а переспрашивать не хотел. Ну её, сумасшедшую! Он услышал тихий, прерывающийся шёпот Лекаря:       — Как тут… х-х-холодно.       — Сейчас ночь. Поспи ещё. Тебе лучше.       Он не спрашивал, а Лекарь не спорил с новым своим командиром. Ведь ясно, что лучше не станет, но Адвер ещё пытался его спасти и говорил много раз: «Только жизнь имеет цену». Лекарь услышал и поэтому отказался допивать воду из фляги Барда. Ту отдали Звёздочке, а она, бедовая, пролила.       Лекарь долго молчал, и тишина, если не считать приглушённых ударов гонга, была нерушимо-крепкой. Адвер вспоминал, где все остальные, но от усилия ломило в висках. Он хотел растолкать Звёздочку и спросить, однако найти её в темноте было трудно.       Целитель попытался сесть и не смог, Адверу пришлось подержать его — холодного, слабого и безвольного, как хлипкая кукла Ургала. Молчали, и охотник внимал опять нараставшему гонгу.       — Снова греметь начал, — он тихо хмыкнул и делано рассмеялся, чтобы ободрить спутника. — Будто нам страшно!       А страшно ведь было до дрожи.       Лекарь затих, и он уже подумал, что тот снова потерял сознание. Но человек зашевелился и тихо, с удивлением произнес:       — Я… Нет. Не слышу.       Паузы между словами удлинялись, но Адвер давно запасся терпением. Он не видел рану, однако догадывался, что та путала мысли и мешала говорить. Чудо, что жив.       Больше о гонге не упоминали, и Адвер, какими бы странными не казались речи, зарёкся переспрашивать. Слова отнимали много сил. И лучше не вопрошать, чем ждать отклика, ждать, а потом догадаться, что некому теперь и ответить-то. С кем так случилось? С Бардом? Он не мог сейчас вспомнить. Попытался, и гонг стал вторить сердцу.       А мужчина снова пришёл в себя и слабо трепыхнулся. Адвер помог ему улечься на пол, не ударившись головой. И когда хотел позвать Звёздочку, Лекарь спросил:       — Сколько нам здесь осталось?       «Несколько дней», — обещал им Бард.       У Адвера было ощущение, что они снова тянут палочки — длинные и короткие, как в самом начале рейда. Тогда ему требовалось убедить всех. А теперь обмануть одного измотанного, ибо во лжи таилось своё милосердие.       — Час, — тихо, с невесёлой усмешкой ответил он. — Нас успеют спасти. Ложись-ка спать.       Лекарь слегка сжал его руку и едва слышно спокойно выдохнул. Опять стало тихо, и Адвер вскоре усомнился: может, он не сказал это вслух, и Лекарь потерял надежду? Может, так и не произнёс? Он гадал, пытаясь справиться с болью в висках, руке, груди…       И тогда наконец-то вспомнил.       Никакого Лекаря не могло здесь быть.

***

      Трактир «У Мэри» стоял вне городских стен белокаменного О’Дельвайса.       У заезжих торговцев всегда находился повод пропустить стаканчик-другой шиз-пива, прежде чем нехотя отсчитать из кошеля монеты — въездную пошлину для тех, кто ввозил много товара. Городская казна питалась мелкими подачками, беря налоги с каждой сделки, и скупердяйство законников давно кляли жители.       Пользуясь заведённой у купцов традицией, за углом трактира почти всегда прятался кто-то из нищих. Он скрывался от вышибалы, гнавшего от крыльца, и часами ждал богатеев на смирных туврах. А как приметит, да стоит тому свернуть к хозяйству полнушки Мэри — подлетит, словно игураон к кораблю, раскланяется, спешиться поможет, за ездовым зверем всячески поухаживает. И непременно получит от купца монету, а то и две.       Останавливались тут и те, кто выезжал из города: обменяться новостями, узнать цены в других местах, задобрить приятеля угощением. Но этих голытьба не жаловала — сытые, полные кипучей энергии и не успевшие хлебнуть пригнанной степным ветром духоты, они только отмахивались от помощи.       На Адвера внимания бедняки не обратили. Он шёл из города, низко опустив голову; над плечами дайгоновым панцирем возвышался круглый плохонький щит. А вот меч вызывал уважение у тех, кто понимал толк в руне, вделанной в гарду.       Сейчас он сидел один за столом и чувствовал себя так, будто вышел из ледника. Адвер навестил медленно умиравшую мать и не мог разобрать спутанный серо-склизкий ком чувств и мыслей.       Уже минуло семь лет с тех пор, как он зажил своим домом, перебрался на кряж Кайяр и редко вспоминал про неё и сводную сестру. Мать много раз сходилась и расходилась с его отцом, а потом устала и выскочила замуж за другого; отчим испытывал к пасынку безразличие; затем родилась сестра, и подростком он на дух не выносил мелкую за то, что у неё есть семья, а у него — так, обломки. Прошло семнадцать лет, и теперь сестра с матерью хором попрекали его за то, что он уехал давным-давно, не писал, не кланялся и вернулся только сейчас. Он объяснил, что путь в столицу и письма стоят очень дорого, но лишь навредил себе: умолкнув, сестра нахмурилась и спросила, не за деньгами ли он пришёл. А мать всё услышала.       Он вздрогнул, когда над ухом произнесли:       — Приятель, у тебя не занято?       Адвер оторвал взгляд от пустой столешницы и посмотрел на спросившего.       То был полноватый, крепкий мужчина с проседью. Грязные каштановые волосы падали на высокий лоб; рубаха выбивалась из штанов, те — из сапог, на распахнутом жилете не хватало верхних пуговиц. Щеки отливали серо-синим оттенком прорезавшейся щетины. Обычный забулдыга. Адвер с таким бы пить не стал даже в весёлом настроении —скользким показался.       Хотелось отказать, но уверенность незнакомца стушевала, заставила пожать плечами. Обед у мастеров и рабочих уже прошел, пустовала половина столов. Но почему-то человек подошёл именно к нему.       — Да нет, тут много где не занято. Садись, куда захочешь.       Толстяк усмехнулся намеку и сел напротив. Тотчас рядом нарисовался служка, маявшийся от скуки. Человек бросил взгляд на наполовину пустую тарелку на соседнем столе и велел принести жаркое и пиво… на двоих.       «Ого», — подумал Адвер.       Когда с обедом покончили, незнакомец потянулся, крякнул и посмотрел на него:       — Ты, кажется, дельный парень. Не видел тебя раньше.       — Редко захожу.       — А-а-а… Совсем не местный?       Распространяться об этом Адвер не собирался. Человек обнажил зубы, сверкнул сколотым клыком и дыркой рядом.       — Неразговорчивый? Ну ладно, ладно! Не смотри так! — он подался ближе и стал говорить тихо: — Я тут что думаю. Ты выглядишь достаточно… смелым. А я как раз ищу человека для потрясного дела.       Адвер понял, что на сей раз должен что-то сказать.       — И что ты хочешь? Что за дело?       — Я знаю, что пару дней назад один альянс устроил рейд за Порталом. И отбил хороший кусок земли. То ли Плато Сумасшествия, то ли Равнина Бреда… Не суть. Глава силёнок не рассчитал, понимаешь? — поймав растерянный взгляд Адвера, он ухмыльнулся: — Наши уже отступили с раненными, чтоб скальпами не рисковать, а хаирцы ещё не воротились. Магмары открыли какой-то храм и уже через неделю весь город будет кипеть, считая его сокровища. А кто первым придёт, то всё заберёт. Туда уже Норак Доброхот собирает своих парней. Опередим — богатства наши. Добряки-то такие дотошные до своей миссии и блага всякому, приятель! Ни медяка мимо, если опоздаем. Там у них богатства несметные. Сам слышал от добряка!       — Так сразу? — Адвер фыркнул. — Предлагаешь первому встречному заработать? Кто ты вообще?       Но тут вмешался человек, прежде сидевший за одним из соседних столов. За пару секунд до того он встал и теперь вырос подле них, нависнув, как старый подточенный вяз под ветром.       — Не верь этой твари, — он перевёл взгляд с Адвера на незнакомца и ткнул пальцем ему в грудь: — Не верь. Он хуже шулера, — снова повернулся к Адверу и грузно опёрся о плечо незнакомца. — Слушай, я тебе говорю. Он…       Тот сбросил руку:       — Ничего не доказано!       — Страже будешь говорить! Стольких подставил, что с тобой болтать противно! Ты, — это снова Адверу, — лучше уйди. Я тебе добра же…       Лицо седого потемнело.       — Я сейчас стражу позову, и ты ответишь. За клевету.       Клеветник хмыкнул. Но руку убрал и теперь уже молча разглядывал их. Адвер почувствовал неуверенность из-за того, что разборки происходили за его столом, а вышибала не сводил с них глаз. Когда начинают бить, лучше стоять не в первом ряду. Но сосед уже отступил: ещё раз посмотрел на Адвера, предупреждая, и вышел. Повисла студеная, неприятная тишь.       — Ха, все они такие, доброжелатели! Сначала наговорит, а потом свалит. Жалко, что ушёл. Так бы я стражу кликнул. Боится, что я наведу на него за поклёп!       — Чего он взъелся?       — Да так, не поладили. Но в любой сказке есть, конечно же, доля правды, — он издал смешок. — Этого я скрывать не стану. Так что, приятель, ты в деле?       — А почему ты сел ко мне?       — Ну, во-первых, для завсегдатая здесь мало новых лиц. Во-вторых, ты гол как сокол. А я ищу неместного, налегке, которому явно некуда податься. В-третьих, хоть вылазка и безопасная, но лучше уметь владеть оружием. Я надеюсь, ты не пыль в глаза пускаешь, приятель?       Несмотря на предостережения, Адвера задели последние слова:       — Не из таких, — сказал он.       Солнце клонилось к западу, и ныли ноги, когда они наконец-то прокрались мимо часовых за Портал. Бард, как назвал себя незнакомец, обещал, что их ждут костер, горячее варево и улыбка малышки Звёздочки. Адвер вымотался за день и почти не слушал его.       Предместья столицы остались позади, и он истово умолял Шеару не шутить, не карать его за преступление против всего святого, совершённое в городе. Пусть будет справедлива спустя два, три, четыре дня, пусть покарает его самым жестоким образом, но хоть сегодня даст забыться!

***

            Адвер припоминал всё это с трудом, словно недавний сон о норе и людях, чьи голоса слышал неясно, будто из прошлой жизни. Дрожащей рукой мужчина потянулся за мечом и нашёл его. Прохлада стали отрезвляла; сумрак, давно окутывавший сознание, поредел. В безмолвии стылого храма Адвер выпустил оружие и встал, зашатавшись, вытянул вперёд руку. Он видел лишь смутные её очертания до локтя. Или угадывал вслепую? Неважно! Только бы дотянуть до мутного, как дно бутылки, рассвета. Тогда очертания приобретут чёткость, зал — границы, прошлое — ясность. Он узнает, кто лежит рядом с ним, ощерив зубы в голодной агонии иль в яростной гримасе. Поймёт, можно ли кому-то помочь.       Но Лекарь!       Он должен его спасти. Как остались вдвоём? Куда подевались Звёздочка, Бард, Палач? Адвер попытался вспомнить, как они выглядели тогда, но сквозь дымку боли различал только испуг, слышал лишь голоса. Лица утонули в темноте храма. Он запрокинул голову и посмотрел наверх, пытаясь подавить старый детский страх одиночества в темноте. Она всегда пахла монстрами.       Пол под ногами вздрогнул, и гонг зашёлся в сумасшедшем беге.       Адвер вздрогнул, чувствуя, что сам звук этот сводит его с ума. Он окликнул на всякий случай, но Лекарь не отозвался.

***

      Сжав зубы, Адвер попробовал согнуть руку, и в локте хрустнуло. Он взвыл, но остальные разве что вздрогнули. Дойдя до поклажи, бедняга искал заживляющее зелье, но вспомнил, что оставил его в городе.       Последние годы Адвер был охотником и выучил все звериные тропы близ водопада Лумирья. Богатства на этом не сколотить, и затея с храмом казалась вдвойне заманчивой — если даже забыть, что ему требовался любой повод оказаться подальше от города.       Но так было вчера, когда знакомился с седым Бардом, молодым Лекарем, неразговорчивым Палачом, щуплым Торговцем и красавицей Звёздочкой. У каждого за плечами мерещилось тёмное прошлое, и разговоры у костра не шли. Члены отряда молчали, спали или мечтали о своём. Только Лекарь и Звёздочка на второй день вроде как сошлись да часто ходили вместе.       Адвер мало на них глядел, потому что сегодня упал. Сейчас каждый занимался своим делом и никому не было до него интереса; он подсел ближе к костру и столкнулся взглядами с поджарым, как степной волк, блондином-целителем.       — У тебя есть зелье? — спросил он, радуясь, что хоть кому-то из шайки не всё равно.       Мужчина задумался. Его лицо было худым и грязным, в пыли дорог — как у всех. Но разворот плеч и мягкий танцующий шаг напомнили Адверу сказки о тенях без людей, пляшущих у костров. Лекарь присел на корточки, однако протянутой руки не взял.       — Может быть, — и степной волк посмотрел ему в глаза, улыбаясь едва-едва.       Он явно ждал и, случайно глянув поверх его плеча, Адвер заметил, что Торговец будто окаменел, сидит напряженно: не обернулся, но вслушивался. Лекарь пожал плечами, устав от непонимания:       — Сколько заплатишь?       Адвер моргнул:       — Но… — нахмурился, — это же плёвая травма? Такие в столице бесплатно лечат!       — А мы что, в столице? Мы здесь. И ты, я смотрю, своей выгоды тоже упустить не хочешь.       Впервые с начала похода Адверу хватило запала, чтобы разозлиться не на шутку, и дело могло обернуться большим скандалом. Но Бард рявкнул на них, когда разговор перешёл на повышенные тона, Палач велел заткнуться, а Звёздочка потянула Лекаря на свою сторону костра. Тот ушёл, бросив, что святые принципы Норака Доброхота — игра для дураков.       Адвера трясло — от боли, бессилия, злости? — когда к нему пододвинулся Торговец. Низенький, едва выше гоблина, и щуплый, он совсем не смотрелся среди воинов. Но по недоговоркам и презрительным смешкам, услышанным то там, то тут, Адвер уже догадался, что именно сей человек навел Барда на старый храм. Торговцем его называли без уважения, с насмешкой — получив причитающееся за сведения, он собирался разбогатеть.       Не сразу охотник понял, что Торговец смеётся не над ним одним, а над всеми разом.       — Нашёл, где крик поднимать! Среди этих-то? — он сжал сухие и узловатые пальцы, похожие на источенные заразой прутья. — А ты спросил у Барда, с кем идёшь в храм?       Адвер хотел огрызнуться, но любопытство пересилило.       Так и узнал, что компания подобралась ему под стать. Звёздочка, по слухам, как-то грязно ушла от мужа, спуталась с наёмниками и скрывалась теперь от скорого правосудия Ускользающего Шу и его продажных мечей. Бард ничего выдающегося из себя не представлял, но и гордиться достоинствами не мог — нечем ему, прожжённой трактирной бестии, сверкнуть в хорошей компании. Палач, говорили, карал без жалости, а Лекарь — Аладея не даст солгать! — ему помогал и выдал пару человек, доверивших тайну своего убежища. Только Палач боялся сумасшедших, потому что отец его свихнулся от пьянства и колотил мать, а Лекарь — темноты.       Адверу было одновременно грустно знать, что он оказался не лучше прочих, и весело от того, что про отказавшего ему в помощи волчару (да не волка даже степного, а пса шелудивого!) Торговцу было что рассказать…

***

      — Проклятые маги! Дверь запечатана. Надо искать другой путь.       — Они успели поставить леса, — степной пес отошёл на несколько метров и смотрел на шаткую громаду лестниц. — Может, хотели забраться сверху?       — Мне это не нравится, — Звёздочка отвернулась. — Либо магмары не смогли открыть нижний проход, либо внизу что-то есть. Лучше заберёмся по крыше.       Адвер заметил, что Лекарь сделал ещё пару шагов прочь. Бард посматривал то на женщину, то на бледневшего Торговца и медлил с приказом. Внезапно Палач указал рукой наверх:       — Да вот же!       Все задрали головы, но не понимали, куда смотреть.       — На углу, дурачье! Под рогом! Доску видите?       Прищурившись, Адвер разглядел её: под странным рогатым наростом на стене вглубь каменной кладки шёл узкий ход, наполовину заколоченный. С такой высоты нельзя понять, какой он ширины и высоты, но леса подходили близко…       Бард глянул на степного пса:       — Ну, кто у нас спец по дыркам, да простит меня Звёздочка? Пролезем?       Взгляд Лекаря полыхнул злобой:       — Видимо там сломали пару досок, когда подходили наши. Или не успели положить. Узнаем, когда поднимемся. Верёвку можно зацепить за рог.       — Да это ж за версту видно будет! — возмутился Палач.       Но его поддержала женщина:       — У нас есть другой ход? Можно, конечно, ломиться снизу. Но в запечатанную стену тихо мы не войдем. А так можно хотя бы осмотреться сверху.       Бард помешкал, но всё-таки кивнул и махнул рукой в сторону лагеря:       — Заночуем здесь. Сейчас оставим Торгаша и Звёздочку кашеварить, а сами поднимемся наверх и заценим, что за лаз такой. Не охота туда на ночь соваться, приятели. Пошли быстрее.       Они направились к лагерю, стараясь не отставать, но нет-нет да оборачивались на храм. В какой-то момент Адверу в игре теней и солнечного света почудилось, что под рогом, у доски, сидит низенький, согнувшийся в три погибели человечек, и он встал как вкопанный. Но окрикнуть других не успел — всё растворилось в тени и неровной текстуре древнего, солнцем и ветром траченого камня.       — Эй, охотник, идёшь?       Это Лекарь тоже отстал, положил руку на рукоять меча и ждал его. В миг страха безотчётного и слепого, страха перед неизвестностью храма, Адвер был благодарен ему за такое участие. Остальные только ускорили шаг, а Звёздочка остановилась лишь тогда, когда раздался голос её замешкавшегося любовника.       Адвер повернулся спиной к храму, когда почувствовал два коротких толчка под землёй. Слабые, быстрые — так начинает биться людское сердце. Он замер, прислушиваясь, но больше это не повторилось. Подняв глаза на лекаря, увидел, что тот быстро идёт к нему и тоже почувствовал эту странность.       Они вдвоём, словно сбившиеся от страха щенки, смотрели на храм и содрогались от того, как ровно, тихо, начинает биться огромное сердце — где-то там, под землёй… Или под каменной кладкой стен.       Звёздочка, стоявшая далеко, ничего не понимала. Но в её голосе, когда снова окликнула, прорезались истеричные нотки. Схватив Адвера за плечо, Лекарь буквально потащил его к остальным.

***

      Лаз оказался узким, но подходящим, если снять доспехи и протащить их отдельно. Наутро решили лезть, а раз никому не хотелось первым — тянуть длинные и короткую палочки.       Отмазаться смог только Торговец, который устроил сущий балаган: он, мол, высоты боится и на такую дрянь не подписывался. Забирайте долю — оставьте тут! И глядя на перекошенное лицо, бегающие глаза и мятую шапку, Адвер испытал только облегчение: на такого в храме полагаться не стоило. В итоге, Торговца поставили стеречь их сон большую часть ночи, а когда залезут — ждать возвращения.       Адвер уже засыпал, когда случилось совсем неожиданное — Лекарь сел рядом на жжёную солнцем землю и заставил несколько раз согнуть руку. Его собственные, державшие склянку с зельем, дрожали:       — Слушай, охотник… — он сказал это быстро, на одном дыхании, и, замявшись, посмотрел на храм. — Если я помогу тебе с рукой, тогда… Если я завтра вытяну короткую… Ты спустишься вместо меня?       Видно было, как тяжело давалось признание трусости. Как велик страх, раз он пришёл со сделкой! Никого не позвал и положился на его, Адвера, слово! Это обогрело сердце тщеславной гордостью: надо же, степной пёс первым его о чём-то попросил!       И он кивнул.       Ни слова благодарности не сказали и даже не перемолвились о тех толчках у храма. Но люди, скованные одной цепью, быстро учатся понимать и поддерживать друг друга без слов.       Засыпая, Адвер снова подумал, чем же так крепко подцепил Бард этого типа, держащегося с гонором и неуверенностью на протяжении всего пути. И пожалел, что не спросил. Во сне ему привиделось, будто они — он и Лекарь, — снова перед храмом, отстали от остальных. Дрогнула земля под ногами; второй, третий, четвертый раз грянул под землей могучий колокол. Пятый, шестой, седьмой — забилась незримая жизнь. Восьмой, девятый, десятый — быстрее, сильнее; дрожит пыль над равниной без продыху! Вдруг замерло всё, будто споткнулось в беге. И в безмолвии грянул единственный, звонче грома, стальной и пряный удар гонга.       Адвер вскинулся — так ясно разлетелся под небом раскат. Видя встревоженные лица, ловя и не понимая речь испуганных голосов, он вдруг услышал его опять.       Бонг — плыло в мутной рассветной дымке.       Бонг — дрожала равнинная пыль.       Бонг — к оружию потянулся каждый.       БОНГ — очнулся дремавший храм.

***

      Больше не заснули.       Они долго совещались, что делать. Лекарь, Звёздочка (и мысленно — Адвер) подняли руки за то, чтобы бросить затею к гунглу и унести ноги. Все видели, что голубки напуганы не на шутку. Бард и Адвер (Исполин его дёрнул вскинуть руку в пику Лекарю!) решили идти. Палач сказал, что ему без разницы — только бы денег дали.       Голоса разделились поровну, и слово осталось за Торговцем. Лекарь усмехнулся, чуя простую победу, и потянулся к своей поклаже. Бард крякнул. Палач почесал затылок и окинул трусов тяжёлым взглядом.       А торгаш, ещё вчера чуть ли не на коленях умолявший Барда уходить, за ночь успокоился («Ещё бы! Лезть-то не ему!»), смирился с потерей доли и сказал… — Я убью его, — бормотал Лекарь не слишком тихо, поднимаясь по лесам перед Адвером, — просто убью. Шкура продажная, трус несчастный!       Но запоздалым гневом ничего не исправить, если против двух голосов раздалось три. Леса представляли собой хлипкие дощатые помосты и лестницы, ведшие к куполу храма. Чем выше поднимались, тем сильнее должен становиться ветер, но на Равнине Безумия царило жуткое безмолвие; непривычная хрустальная неподвижность воздуха пугала не меньше бури.       Гонг, гремевший то сильнее, то тише, не умолкал с рассвета.       У лаза, где вчера отодрали доску, стали тянуть палочки.       Адвер затаил дыхание. Первым потащил Бард — длинная. Звёздочка по цвету лица сравнялась с редкой белизны мрамором, и рука её малодушно дрожала под гром невидимого нараставшего гонга. Не с первой попытки она сумела сжать палочку и вытянуть её из хватки палача… длинная!       Настал черёд Адвера и он, глядя на три прута, действительно перетрусил. Взгляд остановился на крайней справа. Адвер выдохнул, поднял руку…       Лекарь проследил за его взглядом и выдернул её на секунду раньше. Адвер вскрикнул: короткая!       Палач швырнул две оставшиеся через плечо, и они полетели в душную глубь, к перегретой земле. Лекарь стал белым, как простыни в лазарете Уирголд. Бард подтолкнул его к лазу, но степной пёс обернулся к Адверу и едва ли не крикнул:       — Хвала Шеаре! Ты!       Его никто не понял, а Бард нахмурился. У Адвера засосало под ложечкой и ладони мгновенно взмокли. Он сжал челюсти… и почему-то смолчал. Тот смотрел на него во все глаза, как приговоренный к вечному заточению смотрит на законника из Ордена Стражей — последнюю надежду на обжалование приговора. И, поняв молчание, заговорил, сорвался!       — У нас уговор! — Лекарь оглядел стоявших вокруг. — Я руку ему вылечил! И он сказал, что вместо меня полезет. Я вытянул короткую, я! Но лезть обещался он!       Бард перевел озадаченный взгляд с одного лица, бледного и перепуганного, на жутко спокойные черты Адвера. Тот не расслышал вопроса. Кровь бушевала в висках, колотилась, и ей вторил безумный гонг — за стеной, под землёй, он срывался в какофонию грома.       Теперь на Адвера глядели все.       Он выдохнул и, облизнув губы, помертвел от того, что спокойно, страшно, будто чужие, произнесли его губы:       — Я не знаю, о чём он говорит. Я заплатил ему вчера, и он дал мне зелье.

***

      То, что было дальше, он страшился вспоминать даже сильнее, чем медленное угасание матери.       Хотя кому лгал, даже сейчас стараясь провести совесть? Ведь сестра спросила, не за деньгами ли он пришёл, а мать всё услышала. Разве не видели его насквозь, не знали людскую натуру?       Если бы мать в сердцах не воскликнула, что завтра же всё отпишет сестре (этой глупой, жизни не нюхавшей девчонке, всегда получавшей готовенькое!), он бы не вспылил. Не пригляделся к тому, как сестра кладет ей лекарство в кашу. Не досидел с ними до тех пор, пока полуденный зной разморит обеих.       Он положил три ложки отравы в склянку с целебным порошком и хотел уйти, кипя от злости, и помертвев душой от страха перед тем, что сделал.       Мать окликнула его на пороге. Она с трудом переставляла ноги и выглядела жалкой, до боли трогательной и слабой, когда попросила его остаться. Нехотя он прошёл за ней в маленькую кухню и следил, как сама, не решившись будить сестру, кладёт в питьё целебный порошок.       Мать обняла его, прежде чем отпустить, и попросила чаще навещать их. Она сказала (его потряхивало от этих воспоминаний), что любит его сильнее от их разлуки. И поцеловала в лоб, обняла за плечи.       Адвер вышел, страшась совершенного зла, и знал, что оно непоправимо.

***

      Первым всё понял, наверное, сам Бард.       Они были в Залах — не затрапезных залах, какими кичится глава прославленного клана, а в огромных, неохватных взглядом, древних каменных Залах. Жаркий свет Равнины Безумия лился сквозь узкие люки, пробитые в потолке — окна, коих они не видели, взбираясь по лесам. Работа неизвестных мастеров потрясла Палача, чей отец, оказалось, был стеклодувом: в проломы вставили цветное стекло. Жёлтое, как лепестки нарцисса; пламенное, как платье воеводовой дочки, синее, как свет луны; зелёное, как глаза Звёздочки — какой красоты только не было над головами, когда они проходили из зала в зал!       Те шириной не уступали столичной площади. Огромные — и пустые. Пусть донизу доходило мало света, и жги факелы, чтобы рассмотреть больше, искатели не увидели ни вещички, ни алтаря, ни единой картины, которая раскрывала имя божества или правителя, удостоенного такой постройки. Всё дышало древностью — затхлый воздух, вязь непонятных рун на стене, сетка трещин на плитах пола, слой пыли, запечатлевший их шаги.       Высота тоже поражала. Если бы пришлось лезть через большое окно, а не сквозь тот мелкий лаз, вырубленный над балконом, они бы ни за что не спустились вниз: даже две верёвки могли не достать до пола.       Лекарь злился на Адвера. Хоть внизу не оказалось чудовищ, от которых пришлось отбиваться в одиночестве, алчный целитель ещё долго терпел насмешки спутников.       Торговец остался наверху, чтобы проследить за верёвкой и помочь им выбраться, если что-то пойдет не так. Они бросили в лагере все вещи, кроме самого необходимого: огнива, оружия, факелов, припасов. Ещё смеялись, дивились заботливости скупердяя: он за ночь сам собрал каждому тяжёлую котомку, поровну разделил припасы! Гунгл разберёт, что творилось тогда в головах — их это даже тронуло.       Залы были огромны — и все одинаково пусты.       Первым это понял, наверное, сам Бард. Время тянулось, и чудилось, что они шли уже много часов. Седой остановился в зале, где сверху лился голубой свет, и Адверу показалось, что путь начинали отсюда. Бард пошёл вдоль стены, прочь от них, всматриваясь в пыль на полу.       И замерло на секунду сердце, когда Адвер понял, что лидер ищет их собственные следы под балконом. Они потянулись за ним.       — Бард? — в тишине голос Звёздочки прозвучал громко, снова с панической ноткой рванулся к потолку: — Ты что, Бард?       А тот запрокинул голову к потолку, и лицо в свете факела постарело лет на десять. Тихо, прерывисто отозвался Бард на её вопрос:       — Веревка. Её нет.

***

      Лекарь сидел рядом со Звёздочкой, и лицо его было хмуро. Та перестала выть, кричать и биться в его руках, но до конца ещё не упокоилась. Хуже стало, когда сунулись за водой и хлебом — по фляге на человека, а под ней проложенные тканью камни. Много тряпок, ненужной ветоши, и поражались про себя мастерству предателя: никто не думал, что в мешках нет даже крошки!       — А ведь я сам его, скотину, поставил наш сон караулить! Всё крыса получила, всё! — неистовствовал Бард, пока на гнев были силы. — Теперь точно разбогатеет: наше же добро и продаст!       Лекарь трижды просил его замолчать и не пугать женщину. Но Звёздочка совсем потеряла храбрость, когда не нашла верёвку, облазив весь балкон. Что ей теперь слова такого же бессильного человека? Она выла, хрипела, плакала, руки заламывала в жутком помешательстве, кидалась на Барда и выкрикивала, что он сам подбил её прийти сюда. Только силами двух мужчин сумели растащить.       Палач хмурился, глядя на неё, но молчал. Бард сидел в отдалении и шептал что-то яростно, страшно ругал и клял ненадёжного друга. Адвер вытянулся на полу, положив под голову ветошь из мешка, и внимал тому, как Лекарь вполголоса успокаивает подругу. Иногда она всхлипывала, а позже, заснув, сквозь сон звала кого-то по имени, вцепившись в руку любовника.       Бард прислушался и сказал, что так зовут её мужа. Лекарь же рассвирепел, кинул в него камнем, но промахнулся. Удар и скрежет булыжника о плиты ещё долго отражались от стен, подхваченные эхом. Адвер слушал то затихавший, то нараставший рокот сквозь сон, как измотавшийся ребёнок дремлет под напевы матери. Гул слился со стуком его сердца и исчез. Темнота окружала лагерь, темнота смыкала над ними полы плаща, и свет не тёк сквозь стекло этой беззвёздной ночью. Темнота окружала камень, давно лежавший на полу, пока залы игрались шумом его, вливались в ритм чужих сердец, утекавших жизней. Темнота окружала их и древние, как быль и небыль, Залы Таллаара.       А пока онемевшие своды дышали их страхом, болью и спящим ужасом, тихо и страшно билось их собственное вечное, неусыпное сердце.

***

      Наутро Палач сказал, что раз Звёздочка теперь истеричка и дура, то на ней воду можно сберечь. Лекарь вызверился и ответил, что тогда прибережёт бинты, когда тот поранится. Слова сорвались раньше, чем он сам понял, что повязок всего пара штук осталась. Они к вечеру собирались вылезти, шли только в разведку и лишнего не взяли.       Адвера разбудили спор и возня в тусклом до жути свете. Бард был в другом конце залы, где высматривал в толще свода другой лаз: он тешился надеждой, что ошибся, и верёвка болтается в ином месте. Но ругань заставила лидера вернуться в тесный круг, пока оба, вцепившись во флягу, не расплескали драгоценную воду.       — Дурачьё! — скрипнув зубами, он выхватил её и положил на пол. — Цепляетесь друг к другу, как шальные собаки! Я вам вот что скажу, — он ткнул пальцем наверх, в потолок. — Слухи о храме действительно шли! И если мы наберёмся терпения, а не загрызем друг друга, то… Понимаете, что будет? Сюда придут парни Норака Доброхота! И нас вытащат, коль не передохнем!       — А я всегда только о них мечтал! И по брату Корр знает, как соскучился! — Лекарь так рявкнул на самого Барда, что Адвер испугался. — Ты же знаешь, что они сделают!       Бард нахмурился и чётко, с расстановкой произнёс:       — Перестань орать. Либо они нас вытащат, либо сдохнем. Что выберешь? Уж лучше Норак и твой брат, да?       Лекарь замолчал. Даже Звёздочка притихла. Блондин тяжело вздохнул и попросил у Палача прощения; тот через силу поступил так же, и они пожали руки.       Адвер вздрогнул, когда тонкая ладонь женщины легла на плечо, и она окликнула его. Спросонок он не понял, с чего начался спор, и только сейчас замер, повторил про себя жутью пробиравшие слова: «Раз Звёздочка у нас теперь истеричка и дура…».       Она тряхнула его за плечо и мягко, нежно, с придыханием да нашептыванием — словно ластилась, как собака, будто ползла на брюхе к ногам хозяина, — назвала именем брошенного мужа. Тихонько так, неуверенно.       Тихо всхрапнул-всхлипнул Лекарь, и бардово молчание повисло тяжёлым камнем. Звёздочка первой из них ночью сошла с ума, и каждый гадал, кто следующий.       К вечеру, когда под сводом гас день, она начала петь. Потом стенала и стирала со щёк слёзы. Напрасно Лекарь спрашивал, что случилось — безумная отмахивалась и просила его прислушаться.       Все напрягались, со страхом вслушивались в темноту, но храм безмолвствовал. Звёздочка шикала и твердила, что слышит гонг — вот же, сейчас, как её сердце! Бьётся, бьётся, срывается вскачь, гремит в голове, отдаваясь мучительной болью! Бьётся, бьётся, бьётся! А знаете, что это значит? Живая она, живая, пока бьётся гонг! И все будут живы, пока гремит!       Она сама начинала биться, сорвавшись на крик, и снова выла, и снова бросалась к Барду, попятившемуся в темноту от такой волчицы. Адвер и Лекарь повисли на ней, прижали к полу, и когда женщина взвыла, надрывая им слух, всё случилось само собой.       Палач шагнул к ним, Лекарь вскочил ему навстречу, чтобы не дать пройти — и тот быстро, без замаха двинул латной рукавицей. Мужчина зашатался и рухнул бы, не подхвати его Бард.       Адвер остался один. Он придерживал Звёздочку коленом, чтобы не подскочила, но без Лекаря это далось труднее. Видел, как подходил палач, видел меч и понял с предсмертной ясностью, что, если не отойти, его убьют вместе с ней.       Адвер шарахнулся, и крик Звёздочки захлебнулся.

***

      Через пару часов после того, как они обосновались в другом зале, Палач сказал, что пора разделиться. Вернее — бросать.       Их осталось четверо в темноте — Адвер, Лекарь, Бард и сам Палач. Снова вторглась ночь, но в кои-то веки несла облегчение: не видя лиц, не зная выражения глаз, они могли не думать, как голод заострил черты, как страх выбелил лица мелом.       После удара Лекарь потерял сознание, и Адвер нащупал у него на голове, у корней волос, влагу — наверное, кровь. Он дышал, но никто боле в отряде не мог обработать такую рану.       Мысль, что сегодня они потеряли двоих, и в любой склоке может погибнуть следующий, сокрушала. Ведь кто-то из мудрых однажды сказал, что людское гибнет в человеке тогда, когда на руках остаётся кровь. Кто Палач теперь, если не зверь? Кто они все? Адверу кровь жгла совесть, и он со страхом гадал, что сделал бы, случись снова оказаться подле Звёздочки и Палача. Он и сейчас шарахнется?       «Нет, — озарила, как вспышка, мысль. — Она говорила. Она даже пела ночью. Она звала. В ней больше жизни, чем во всех нас. Я должен был помешать. Чтобы мы не молчали сейчас в тишине».       Страх одинокой смерти гнал мысли по кругу быстрей, чем голод.       Желание есть — то просто сводило с ума.       А ещё нагнетал гонг, тот самый гонг убитой Звёздочки: как последнее проклятие умерщвленной, он вернулся и преследовал их уже пару часов. Сначала тихий, не громче биения сердца, но нарастал по мере того, как Адвер раз за разом оживлял в памяти произошедшее. И быстрее, сильнее гремело в голове, когда его собственное сердце рвалось вскачь от страха.       Адвер вздохнул, услышав, как Бард прошёлся поблизости вперёд-назад. Чужое присутствие придавало бреду оттенок реальности.       — Да-а-а, — усталость и безнадежность состарили, высеребрили сединой старческого дребезжания даже голос Барда, недавно такой зычный, — не думал, что подыхать придётся…       Не хотелось говорить о смерти. Чтобы отвлечься, охотник спросил то единственное, что занимало прежде, а нынче не стоило гроша:       — Бард, — он сам звучал тихо, надломлено до неузнаваемости, — чем ты его держал? Лекаря.       Тот помолчал, но жажда говорить и слышать голоса пересилила осторожность хитреца. В темноте Адвер услышал, как он сел рядом, подле раненного.       — Слышишь, приятель? — снова повисла пауза на тонкой паучьей нити. — Гонг затихает, когда говорим спокойно. Уж хотел бы я знать, что это за шутки и что за храм… Надо было доблестника с собой тащить. Они всё за Порталом знают. А Лекарь…       Наверное, он тоже коснулся раны на лбу Лекаря и признал её безнадежной.       — Он выкрал мощи святого Лирана у Норака Доброхота и продал их одному мерзавцу, — Адвер подумал, что знает, какому. — Думал, что доброе дело сделает, так тот ему наплел про болезнь какой-то родственницы. А тот уступил Вершителям. Не разбогател, конечно, да своего не упустит. После такого другим помогать не станешь задарма. Теперь-то, право же, всё равно, всплывет это или нет. Норак его судил бы, вот и трусил наш паренёк.       И снова тишина глухая, беспробудная опустилась на древний зал. Бард скорее из вежливости спросил, что ж сам он, Адвер, пошёл за лёгкой наживой, что гнало из столицы? Но Адвер не хотел говорить, и тишина застыла, как гладь Солумирова зеркала, поглотившего чью-то душу.       Потом заговорил Палач и сказал, что Лекаря пора бросать и найти того, кто молотит в гонг.Адверу казалось, что гонг притих и про себя он подивился тому, как разно они его слышат. Но заметил, что Бард оживился хоть от какого-то действия, и смолчал. Тот спросил, есть ли у Адвера силы идти.       Лекарь ещё дышал и бросать его не хотелось. Как он недавно думал? Жизнь человеческая дороже всего на свете? А дороже ли она, чем свое спасение? Ведь если Палач и Бард найдут выход из лабиринта залов, то вряд ли вернутся за ними в темноту.       Он тяжело поднялся и прогнал мысль о том, что Лекарь один умрет.       И в тот же миг руку кольнуло короткой болью.

***

      Часы или дни они кружили по залам втроём, натыкаясь на стены, валясь с ног, проклиная Шеару от голода? Сами походили на сумасшедших в попытке найти провороненный прежде лаз или человека, что бил в гонг.А тот словно упивался слабостью, и чем страшней становилось им, тем громче звучал он, вторя разогнанному бездумно сердцу.       Дошло до того, что Бард отказался идти дальше. Он сел на пол, когда в очередной раз налетел на стену, и сказал, что ни гонга, ни выхода, ни залов не существует. Что это сон и надо только проснуться. Напрасно его ругали, пинали, кляли на чём свет стоит!       Но стоило им отойти от стены, как бедолага закричал, чтобы его подождали. Палач рассвирепел еще тогда, когда Бард сдался, и теперь крикнул, что нечего теперь передумывать! Он схватил Адвера за плечо и потащил следом, широким шагом преодолевая темноту, и тот зря упирался да пытался сбросить жесткую руку.       Барда бросили в темноте. Когда оттаяли и помирились, переругиваясь во тьме, то решили сойтись снова, и не смогли. Седой отошел от стены, они звали его, и эхо дробило голоса, гоняло по пустому храму. Час или два все трое слышали друг друга, а потом поняли, что Бард не отвечает уже давно, и только эхо играет над ними шутку.       Перетрусив, Палач загнал сам себя.       Он плелся где-то впереди, опираясь на стену, в десятый или сотый раз обходя храм, и вдруг Адвер споткнулся о тело. Слабыми, непослушными руками дернул рубаху на груди, но та не поддалась, прижался ухом и не услышал сердца — мёртвый.       Бард это был или сам Палач? Он крикнул, и никто не ответил.       Адвер остался один во мгле, одиночестве, наедине с гонгом, и понял, что должен вернуться. Там, во втором зале, где бросили раненного, он будет не один. Там Лекарь, которого, быть может, ещё получится спасти. А рано или поздно придут из Братства.       Страх ломился в разум, опустошал, и темнота пахла чудовищами из детских его кошмаров. От звуков гонга он мало слышал, и брёл вслепую, выкрикивая имена, пока его издалека не окликнул Лекарь       Адвер нашел его. Сел рядом, чувствуя, как измотало обоих одиночество в темноте. Он часто терял сознание, лежа рядом, и там-то Лекарь впервые сказал, что не слышит гонга.       Адвер спросил, откуда взялась боль в руке и почему сейчас, когда он рванул на голос, даже дышать ему очень трудно — будто бы спица вошла ему в грудь. Лекарь не отозвался и тогда Адвер пытался его найти — и понял, что рядом пусто.

***

      Никакого Лекаря не могло здесь быть.       Но Адвер протянул руку и снова коснулся его плеча, смахнул мелкую каменную крошку. Тот проснулся и бесконечно устало спросил, что стряслось. Нечем было порадовать:       — Прости. Я вспомнил, что ты перестал дышать полночи тому назад.       В повисшей тишине, подвинувший даже гонг, Адвер покачнулся и оперся о плиты, чтобы не упасть. Сухим языком облизнул жесткие губы.       — И что Звёздочка умерла.       Молчание затягивало петлю, и даже голод притупила безнадежная, глухая тоска — одиночество. Но тут он почувствовал, что Звёздочка села рядом, и не верилось, что можно так легко и весело говорить с перерезанным горлом. А она осталась такой же, как перед смертью — шептала имя своего мужа, пела материнским голосом, плакала на свой лад и гнала, гнала от него одиночество в темноте.       Только Лекарь молчал, и Адвер, вытянувшись рядом, лег спина к спине, надеясь сохранить тепло. Звёздочка была холодной и шуршала у его ног, точь-в-точь мелкая крыска. Пела колыбельные голосом его мёртвой матери, но он не стал спрашивать, откуда она знает старую женщину.       Ему удалось заснуть, и снова Залы наполнились голосами, духотой крысиного лаза, пылью и каменным крошевом. Снова вдали надрывался гонг, и вздрогнули стены храма.       Адвер с трудом разомкнул веки, ни чувствуя в себе ни сил, ни жизни. Сквозь стену душащей тьмы долетали голоса, и вот эта тьма разверзлась.       С изумлением, едва найдя силы приподняться на локте, он следил за тем, как вдоль длинной стены идет человек с факелом. Свет отражался от начищенных д блеска лат и слепил глаза. Адвер сморгнул слезы, боясь отвести взгляд. Еще один, еще один вошел сюда из другого зала, не видя лежащих в другом конце.       Им принадлежали голоса, и один, шедший вторым, на голову перерос прочих. Адверу казалось, что он видел такого громилу с молотом. Давно. На городском празднике. Он обернулся, чтобы разбудить лекаря — и не нашел его.       Охотник крикнул незнакомцам, но только хрип, неразличимый издали, вырвался из лёгких. Крыса, напуганная шевелением, умчалась в темноту. Тщетно — его не слышали.       Голоса долетали издалёка, как будто он лежал на дне пустого колодца, и колодец рос, вгрызался в почву, отдалял его от живых. Адвер крикнул как мог, и ему показалось, что Норак Доброхот обернулся.       Но вниманием лидера Братства завладел светловолосый, поджарый, как степной пёс, и Адвер едва не рассмеялся — да вот же он, Лекарь, живой! И к нему потянулась Звёздочка, подбежала, коснулась плеча, как будто с трудом узнала. Только Лекарь ее не видел, и члены Братства Добродетели смотрели на каменную стену.       Там шла тонкая вязь незнакомых рун, которые прежде Адвер и остальные сочли лишь украшением храма.       — Я же говорил, что читал об этом! — Лекарь взмахнул рукой и развернул свиток, приложил его к рунам, сравнивая. — Это не гробница сподвижников святого Лирана, нет. Это храм бога Таллаара, который запечатали от людей.       — От людей? — удивился кто-то. — И кто, магмары?       — Доподлинно неизвестно. Пишут, что он питается гневом, отчаянием и болью. И чтобы утихомирить Таллаара, здесь приносили жертвы. Или чтобы разбудить… Неясно.       — Что ж, — тихо и властно звучал голос Норака Доброхота. — Раз клан в недобрый час отбил эти земли, придется потрудиться над тем, чтобы только достойные, готовые к испытаниям могли войти в Залы Таллаара. Мы подготовим прошение на Хаир. Здесь не должна проливаться кровь, если мы не хотим пробуждения Таллаара.       Голоса уходили, сливались, гасли. И Адвер в последнем усилии потянулся вперед, сжал рукой камень — один из тех, что положил Торговец в их мешки. С трудом оторвал руку с ним от пола и бухнул об плиты.       Звук вышел тихим, приглушенным, и никто больше не повернул головы. Адвер сжал камень снова. Но тут перевел взгляд на Звёздочку, и помертвел — тихо, плавно она шла к нему, позабыв про Лекаря, и держала меч Палача, изгвазданный её кровью.       Адвер крикнул им. Не успел.       — А что тут написано, Лирий? — громко спросил воин из-за спины Доброхота; эхо понесло его голос ввысь, заглушив всё. Охотник стиснул зубы, уже понимая, что не успеет.       — Сей храм для испытаний сильных сердцем, — прочел Лирий-Лекарь по свитку, и Звёздочка замерла, услышав его голос. — Взращённый дух — несметное богатство.       Веки смыкались, тяжелели, и сквозь них снова мерещилась щель — выход из норы, жерло пустого колодца. Вдалеке, стояли люди, расплывались в мареве факелов, поднятых над головой, и Адвер снова обрушил камень на пол.       Ему крикнули на знакомом языке, но Звёздочка уже пела, и свет, содрогнувшись, гас в её тени.