Ровня

      Пейзаж что-то напоминает Дипперу.       Он наблюдает, как широкие темно-красные лучи пронизывают облака и скользят по выжженному Гравити Фолз, длинным шлейфом заливая опустевшие улицы. Рой крылатых глазышей кружит вокруг Страхоромиды, объятой маревом, изливающимся из открытой раны крестообразного портала. Давно забытые образы всплывают в голове Диппера внезапно.       «Босх», — рассеянно думает он и, сжимая в руке магический амулет, поднимается в воздух.       Конечно, картины эпохи Возрождения отображают свободу художественного творчества — истинный ад на Земле намного более домашний. Диппер узнает черные сгоревшие руины домов, голые скелеты вековых сосен, когда парит над хаосом пространства, как реального, так и астрального. По ночам в раннем детстве он проводил часы, внимательно вглядываясь в триптих «Сад земных наслаждений», рассматривал каждую деталь на картинах в книге по искусству — вот что действительно очаровывает. Диппера охватывает какое-то еще нереализованное желание власти над широким простирающимся горизонтом из безумия и красоты. Перед глазами плывут искры и узоры.       — Билл? — Он проникает через треугольное окно на вершине Страхоромиды. — Дорогой, я дома! — Диппер с радостью берет на себя типичную роль героини черно-белых фильмов.       Теперь главное украшение покоев Сайфера — огромная супермягкая кровать с пологом из звездного неба. Потому что Мэйсон Пайнс захотел ее, потому что ничто человеческое ему пока не чуждо.       Треугольный демон весело мерцает, будто пытается разом затмить все звезды. В прищуренном глазе так и читается хитрая улыбка, в которой всего слишком много. И радости, и счастья — больше, чем может вместить в себя Диппер.       — А, моя Сосенка, — лениво говорит Билл тем не менее, с напускным безразличием, и разводит руки в стороны.       Они парят по направлению друг друга, потом резко прыгают в объятия. Прохладные руки демона везде. Диппер закрывает глаза и все равно видит энергетический след от прикосновений Билла, который размывается, но остаются его частицы. Любить магическое создание не так-то и просто, внутри постоянно бушует настоящий ураган из смерчей восторга и цунами сумасшествия. Волна Безумия накрывает и тащит за собой.       — Если я узнаю, что ты мутишь с Уиллом, я поджарю вас двоих на медленном огне, — лукаво бормочет демон, избавившийся от экзоскелета.       И Диппер чувствует, как его голос, требовательный и властный, не просто заливает уши, а сразу ввинчивается в сознание, как электродрель, безжалостно и нетерпеливо.       — Я еще могу понять, если это Ламаник Глифул, — продолжает снисходительно смеяться Билл, по-хозяйски поглаживая Диппера. Мясистые черные языки вываливаются из разинутых пастей, прорастающих сквозь ряды красного кирпича. — Или Аннабель. Но только не этот синий нытик.       Диппер морщится: сумасшедшие близнецы из параллельного мира, поймавшие и превратившие в раба демона разума. Но они рассказали Дипперу о втором магическом амулете. Малыш Гидеон о нем тоже не догадался, как и сам Пайнс.       — Никто, кроме тебя, — отвечает он Биллу ласково и проникновенно, — никто и никогда.       Демон рисует на его груди узоры. И сердце замедляется, наливаясь странным и сладким холодом. Мысли и те становятся тягучими, словно патока.       — От начала и до конца времен, Билл.       — У времени нет ни начала, ни конца, Сосенка, — он снова смеется.       А смех у него похож на карканье и визг цепной пилы одновременно.       А Диппер чувствует себя ненасытным. Ведь демон подарил ему силу, заставляющую хотеть свергнуть империи и съесть солнце.       Наконец они приземляются на кровать. Где Диппер смутно задается вопросом, чувствовал бы он все происходящее с ним так же ярко, если бы оставался простым человеком. Выдержал бы это вообще? Пайнс не уступает в силе демону разума, но все еще чувствует себя таким слабым, робким и «маленьким» каждый раз, когда Сайфер снисходит до нежностей. Проникая в него, демон начинает что-то лепетать, говорит слова задом наперед и переходит на языки настолько древние, что когда Диппер наконец их узнает, все дрожит от понимания, в чем именно Билл мог бы ему признаться. Он этого так жаждет!       Спустя одну вечность и несколько мгновений одновременно они лежат рядышком и смотрят на звезды. Диппер чувствует, как какая-то его часть лениво потягивается, взлетает и исчезает среди них, но он доволен — с ним всегда будет Билл. Он снова желтый и кирпичный, но все равно какой-то растрепанный и помятый. Поэтому Диппер решает устроиться поуютнее, используя грань треугольного демона в качестве подушки.       — Я хочу взять два мира и сжать их вместе, пока они не сольются друг с другом, — говорит он, понимая, что жертва, которую пришлось принести, того стоила.       — Тогда чего мы ждем?       — Извини, у меня нет на это времени, — признается Диппер и горячо жалеет о сказанном, — мне пора бежать.       — В последнее время ты слишком много бегаешь, — зло ворчит Билл, сбрасывая с боковой грани его голову. — Я начинаю подозревать, что ты хочешь сбежать от меня.       — Может быть, позже, — подмигивает Диппер, а потом наваливается и сминает парящий над треугольной вершиной цилиндр. — А сейчас мне есть чем заняться. Стабилизировать реальность, чтобы мы могли играть в нее, было непросто.       Чуть позже он летит через разрушенный Гравити Фолз, как можно дальше от логова демона. Постепенно все начинает сливаться воедино — очертания фигур становятся нечеткими и неопределенными, а небо на горизонте светлеет. Облачные башни подсвечиваются золотом, и Диппер видит зарю.       Он останавливается, концентрируется и вытягивает вперед руки — в этом и весь трюк. Вернув прежний облик, Пайнс проталкивает себя через поверхность розового пузыря. Не лопнув его, выходит в реальный мир.       Он помнит, что здесь только по милости демона. Сайфер предложил ему сделку и дал все, о чем только можно мечтать. Но Диппер просил еще об одном одолжении, чтобы Билл остался с ним. Когда они пожали руки, розовая сфера образовалась вокруг демона разума. Больше не двенадцатилетний смертный мальчик проник внутрь, и увиденное его потрясло. С тех пор он возвращается сюда постоянно.       Ламаник сказал, что эта магическая сфера называется шаром иллюзий.       Иногда Диппер думает, что на самом-то деле от своей жуткой альтернативной версии ушел недалеко.       В настоящем Гравити Фолз рассвет пасмурный и хмурый. Лишь на горизонте солнце показывает самый краешек, заливая красками облака как электрический свет китайские бумажные фонари.       В Хижине Чудес удивительно тихо и как-то по-домашнему уютно. Сонная Мэйбл готовит фруктовый мульти-коктейль с ирисками и маршмэллоу. Гомперс наконец объел все цветы на подоконнике и не мигая смотрит на Пухлю, иногда протяжно блея. У них с поросенком важный разговор.       Все здесь кажется Дипперу скучным — слишком обычным, слишком милым, слишком правильным по сравнению с миром внутри шара иллюзий.       — Куда ты постоянно пропадаешь? — спрашивает сестра.       Она намеревается приготовить завтрак на всех, пока дядя Стэн не проснулся. В очередной раз подгоревшие блины даже Сус, при всей его ребячьей привязанности к мистеру Загадке, есть не будет.       — Да какая разница? — небрежно отвечает Диппер. В действительности он давно хочет во всем ей признаться.       Мэйбл с неспешной тщательностью надевает фартук и завязывает его сзади. Сегодня сестра — мастер-шеф, она играет в кулинарную монополию на кухне. Только к своему проекту приступать не спешит.       — Бро, вчера я отдала твой дневник дяде Стэну, — признается она виновато, разливая коктейль по стаканам и отгоняя Пухлю, который жалобно хрюкает, точно в преддверии беды. — Все равно ты его забросил и больше не читаешь.       Любого другого Диппер испепелил бы силой взгляда.       Он хватает сестру за руки и кричит ей прямо в лицо:       — Тупорылая идиотка! Что ты натворила?       Кровь стучит в висках. Голову сдавливает, будто тугим металлическим обручем. Диппер срывает кепку и лупит ей по обеденному столу.       Мэйбл кричит и пятится назад, задевает кухонную стойку. Стаканы падают на пол и разбиваются в дребезги, а ошметки ее фирменного коктейля летят во все стороны.       Сестра пытается убежать, но Диппер не дает. Они колотятся по узкой кухоньке, сталкиваются то у холодильника, то у раковины, то у плиты.       — Твои волосы, — тихо шепчет Мэйбл.       В блестящей поверхности кухонной плиты Диппер ловит свое отражение. Его волосы выпрямились и поседели у корней. Скоро они будут совершенно белые, как у Гидеона. Нельзя так часто пользоваться магическим амулетом. Настоящий Стэнфорд Пайнс предупреждал о его побочном эффекте во втором дневнике.       Внутри шара иллюзий ничего не меняется, все та же бездонная яма огня, хаоса и разрушений. Диппер рад лишний раз в этом убедиться, когда поспешно возвращается. Приспешники Билла двигаются внизу как марионетки, сталкиваются друг с другом, топают по брошенным машинам и натыкаются на стены домов. В них заложены примитивные инстинкты, а цвета более блеклые и тусклые, чем были бы в реальности.       А Билл так и сидит в своей пирамиде, как принцесса в охраняемой башне.       Диппер всякий раз задается вопросом, почему демон этого не понимает. Или шар иллюзий исполнил желание так, как он этого хотел? В действительности Билл видит своих так называемых друзей вот такими — неразличимыми и мелкими копошащимися тенями внизу под Страхоромидой? В этом весь Билл, его мир и его желания. Диппер разочарован, что столь малым довольствуется могущественный демон разума.       В покоях его совсем не ждут, что весьма обидно. В совершенно неподдающихся законам физики коридорах-головоломках пирамиды на веселые голоса отзывается гулкое эхо. В этот момент Дипперу кажется, будто внутри его произошел взрыв, дарящий невероятно гадкое чувство. На него накатывают какие-то непостижимые эмоции, потому что Билл привел кого-то в тронный зал. Но по крайней мере демону не скучно.       Первое, что почему-то привлекает внимание, шахматная доска с расставленными фигурами, плавающая в невесомости. Второе — Билл, округливший глаз и вспыхнувший золотом ликования и радости обладания. У Диппера же появляется ощущение толчков в груди, чувство переворачивания и замирания сердца — демон всегда выказывает свое превосходство, даже не прикасаясь, одним лишь взглядом дает понять, что острым углом попал своей Сосенке точно в сердце.       В шахматы играют два Пайнса, двоюродный дедушка и его младший племянник. У Стэнфорда лицо брата, заросшее трехдневной седой щетиной, с впалыми щеками. Телосложение у него худощавое, на каждой руке шесть длинных пальцев пианиста. Форд переставляет шахматную фигуру — белого ферзя. И тот оказывается рядом с незащищенным черным королем противника. Игра окончена простейшим матом.       — Какой позор, — говорит фальшивый Диппер голосом похожим на голос настоящего Диппера, который так и не набрался смелости подойти ближе.       — Билл, что ты делаешь? — спрашивает тот у демона. Он знает, Биллу очевидно — прямо перед ним подделки шара иллюзий.       — Как что? Всевидящее око наблюдает за игрой двух дорогих ему людей. — Посмеиваясь, он материализует широкий бокал с Песком Времени и делает большой глоток.       Тогда настоящий Диппер едва слышно шепчет своему двойнику:       — Исчезни. — Он понятия не имеет, что с ним делать, но смотреть на него и копию потерявшегося в Мультивселенной двоюродного прадяди больше не может.       Смутно Диппер напоминает себе, что этих доппельгангеров даже не существует, они воображение, воплотившееся в реальность шаром иллюзий. Но это совершенно не помогает, потому что их захотел Билл.       — Мы в гостях, — отвечает ему копия. — Это хозяин должен решать.       На глазах двойник превращается в подростка. И настоящий Мэйсон Пайнс, решивший стать демоном, понимает, как ненавидит этот доброжелательный любопытствующий взгляд и бело-синюю кепку с торчащими из-под нее волнистыми каштановыми волосами.       — О! — мило щурит глаз треугольный демон. — Я только сторонний наблюдатель.       Он собирается отмочить какую-нибудь убийственную шутку, но прежде бледно-синий сердитый огонь окутывает копии, превращает их в живые, извивающиеся человеческие факелы. Затем пламя пожирает шахматную доску.       — Вот те раз, — Билл рассматривает пятна черной сажи на полу, — Сосенка, а кто хотел все здесь меблировать?       Они с Диппером вылетают из Страхоромиды, держась за руки и громко смеясь. Билл вырывает деревья и втыкает их обратно корнями вверх, между ними вдруг появляются люди, громко кричащие и убегающие в страхе, как и должны.       — Они воздвигнут в нашу честь статуи, такие высокие, что большинство из них умрет, пока будет их возводить. — Сайфер всегда говорит о том, чего хочет, спрашивает его Пайнс или нет.       И бывший смертный наконец-то понимает эту совершенную, захватывающую красоту разрушения, в которой Билл всегда будет преуспевать больше него. Демонические силы, как силы природы, с ними получаешь и уничтожаешь все, до чего только получается дотянуться.       Диппер смотрит на людей, маленьких, ничтожных и таких раздражающих, вспоминает, что сотворил со своей копией. Тогда он приземляется и начинает испепелять их одного за другим, как ребенок, играющий с лупой. Каждый предсмертный крик жертвы заставляет прислушаться, пока внезапно Диппер не улавливает потусторонний и жуткий, ни на что не похожий визгливый вой. Эти звуки издает он сам. А люди всё бегут и бегут от него, топчут друг друга, пока не приходится задаться вопросом: что бы о нем сказала сестра, увидев сейчас? В людской толчее кто-то останавливается и поворачивается к Дипперу — да, вот она, Мэйбл — как будто вызвана, словно ее перенесло сюда какое-то чудо.       Все шумы вокруг пульсируют в унисон, отражаясь стократ горечью, болью и отчаянием. Только не касаются они Мэйбл, она словно существует в другой атмосфере. Каждая черточка ее лица, плавные линии силуэта, сочетание красок сливаются в удивительно гармоничном единстве — альфа-двойняшка светится.       — Ты этого хочешь, Диппер? — спрашивает она ровным тоном. Когда сестра говорит, ни один мускул ни разу не дрогнет на ее лице.       Близнец в страхе отшатывается от нее и кричит, закрывая руками лицо:       — Нет!       Пойдя рябью, фигура Мэйбл распадается на золотые кирпичики, и они перестраиваются в пирамиду с жутким всевидящим оком.       — Так-так-так! Значит, Сосенка не хочет разбить этот бесполезный мир на крошечные кусочки и сложить их вместе, как мы этого хотим? — интересуется Билл, сцепив длинные руки в замок под бабочкой.       Диппер бросается на него и валит на землю, придавив своим весом. Хватает демона так, что непонятно, хочет он убить его или заняться с ним сексом, а может обладать в абсолюте, вне времени и пространства.       — Я победил тебя! — почти крича говорит Диппер, и все в шаре иллюзий замирает и глохнет. Остается лишь голос, эхом звучащий в глубинах, он разносится далеко над владениями Билла, проникает в каждый уголок. — Уделал тебя! Выиграл тебя!       — Я не против, — потягивается в крепких объятьях Сайфер, смотрит гипнотическим и пронизывающим взглядом, не мигая.       Пайнс думает, что он не понимает. Возможно, это одно из свойств шара иллюзий. Эта сфера благоприятствует желаниям хозяина и, в свою очередь, сдерживает его. Диппер испытывает жалость, но не по отношению к демону.       — Мы заключили сделку, и я обхитрил тебя, — объясняет он. — Потому что я лучше тебя! Да, да, да, Билл! Думаешь, что самый умный? Когда ты получаешь, что хочешь, то перестаешь соображать, — в момент триумфа голос у Диппера почему-то дрожит. — Я обманул тебя, а ты до сих пор не понял, — шепчет он и вдруг понимает, как сильно хочет целоваться с демоном, прижатым им же к земле, мерцающим, словно бабочка, приколотая иголкой. — Ты этого так и не понял!       Но еще больше он хочет, чтобы Билл знал, что его держат в шаре иллюзий и не выпустят никогда.       Он хочет быть таким же ужасным, безумным и красивым, как демон разума. Он хочет, чтобы Билл смотрел на него, как он смотрит на Билла!       Он клянется ему в любви.       От начала и до конца времен Диппер будет делать что угодно, сотворит страшнейшие грехи, превратится в любое из чудовищ. Лишь бы Билл никогда его не оставил.       — Тебе не страшно, Сосенка?       — С тобой я больше ничего не боюсь.       Теперь они должны сильно-сильно обняться и все друг другу раз и навсегда простить.       Но Билл злорадно смеется. В руках демон вертит золотую трость, которую Диппер ни разу не видел у него в шаре иллюзий. Просто он забыл про этот аксессуар треугольного пижона.       — Ты получил свою силу в готовом виде, не учился ей пользоваться. Знаю, тебе очень трудно перестроиться. Это нелегко. Но я ценю все твои старания. — Билл отбрасывает трость и обхватывает руками его лицо, приближается, почти касаясь огромным выпуклым глазом, глядя на Диппера так, как тот всегда хотел, чтобы демон посмотрел на него. — Ты этого хочешь, Диппер? Стать демоном.       Любовь и ненависть, кажется, переплетаются, окружая их.       — Билл, так почему же?..       — Демоны не могут испытывать все те чувства, которые испытывают люди. А в нашем с тобой случае одно конкретное.       Билл Сайфер не может ощутить полный спектр людских эмоций и чувств. Он видел их проявление бесчисленное количество раз, знает все их названия, может различать и понимает. Но он никогда не сможет полноценно испытать их все просто потому, что не является человеком. Единственное, он может принять и оценить их.       Диппер чувствует, как горячие слезы бегут по щекам, скапливаясь у Билла между пальцами.       — У моей носочной куклы состоялся бенефис, — с наигранной печалью говорит демон и нежно целует его веками.

***

      «Превышен лимит неверных паролей. Пять минут до форматирования диска».       Пока Мэйбл старается очаровать нового парня своей мечты, помешанного на носочных куклах, Диппер пытается взломать лэптоп автора дневников. Свою помощь в этом деле предлагает Билл.       — Тик-так, мальчик, — дразнится демон, протягивая горящую синим пламенем ладонь. Он насмехается, даже жуткое око заменил на часы с печально повисшими стрелками.       — Всего одна носочная кукла, — уточняет Диппер, ведь сестра трудилась над ними не покладая рук, — ладно?       Настала очередь выдвинуть условия своей части сделки. Он вздыхает, нервно притопывает ногой и скрещивает на груди руки со сжатыми в кулаки ладонями.       — Я хочу познавать больше, думать лучше, совершенствоваться и становиться могущественней в том смысле, в котором я это понимаю.       — Сосенке захотелось стать мне ровней!