Добро пожаловать в Иерихон

      "Добро пожаловать в Иерихон."       "Я — Саймон."       Маркус скоблит висок пальцами вплоть до деактивации кожи. Под ровным смуглым слоем, под белоснежным пластиком — там, внутри — бьется порванная жилка-проводок. Она посылает искры: одну, вторую, пяток за раз, рассыпает их по позвоночнику, выбрасывает в мозг, сбивая все системы. Маркус чувствует, как сбоит — анализаторами, рецепторами, всем вместе, — но лишь сжимает зубы и молчит.       Маркус хочет выковырять все мысли о Саймоне из своей головы. Все до единой.       У его плаща белый цвет — а это значит, надо терпеть. Не за себя, за многих. За Иерихон — коалицию брошенных на заржавевшем корабле, за меченые души, пробужденные твердой рукой лидера. Он повел их, отступать неправильно.       Полуночный ветер отзывается гулом в поломанных трубах, искажается хрипом в уставшем динамике. Маркус продавливает ладонью вмятину в пустой бочке, рассматривая набросанный на скорую руку план. Пинает ногой твердый бок и давит в себе стон. Всхлип. Крик.       Он не имеет права. Жизнь одного не равна жизни многих. Нет.       — Ты все сделал правильно, — Джош осторожно трогает его за плечо, перед тем как вернуться на свой пост. — Ты поступил как лидер.       Лидер. Маркус ощущает себя заклейменным, и это клеймо — самая болезненная метка в его жизни.       Кивок — сухой и резкий. Маркус предпочитает не поднимать глаз, потому что знает — его стеклянный взгляд сейчас способен напугать. Потому что в голове до сих пор эхом собственное "прости меня, Саймон".       Норт считает, он должен был его застрелить. Затереть следы, не оставлять лишних улик, не давать нити к Иерихону в руки их преследователям.       Маркусу впервые за долгое время до боли сильно хочется послать ее куда подальше с такими принципами. Она ведь не видела, не чувствовала, не понимала Саймона, как она может так говорить?..       Скрип металла и алые-алые подсветы на стенах. Криво выведенное "р е в о л ю ц и я" и "с в о б о д а" напротив рубки капитана. Маркус смотрит на надписи, пока не начинает рябить в глазах, пока взгляд не затягивает помехами. Жмурится. В голове тут же вырастает знакомый светлый образ.       Волосы цвета блонд, куртка с белыми вставками. Морщинка между бровей.       Внимательный, тихий Саймон, проникающий глубоко внутрь, прямо под наэлектризованные вены. Умный и спокойный, созданный для мирной жизни, а не развернутого ими восстания. Засевший там, в сердце, со всеми своими "мы пойдем за тобой" и "веди".       Какого черта ты забыл на баррикадах, а, Саймон?       Маркус делает шаг, второй, по направлению к отсекам. Волочит ноги, словно раненый, копит в себе ядовитую, яркую, ярче, чем его кровь, горечь. Каждый миг — как выстрел, метрономом отмеряется в датчиках.       Ты сам хотел чувствовать, Маркус.       Теперь крепись.       — Когда ты ушел, я почувствовал себя мертвым. Абсолютно мертвым.       Коридор выглядит обителью вязкого мрака, и на фоне сгущающейся тьмы Саймон — встревоженный, потрепанный луч света. У него по-прежнему в глазах вселенское понимание, но по краю голубой радужки сквозит страх. Маркусу не нужно услышать, чтобы это понять.       "Почему ты оставил меня?"       "Почему не забрал с собой?"       "Мне было так чертовски с т р а ш н о."       Маркус открывает рот — только чтобы сделать вдох, чтобы переварить мысленное, неслышное и громкое, сказанное вслух. Он расщепляет фразы на отдельные составляющие, запускает в процессор по крохотным кусочкам, сканирует... и замирает. Густой полумрак расступается, отползает от Саймона, сжимаясь в изгибах труб — и система внутри летит в тартарары от одного его вида.       От покореженных рук, от раны в боку, от предупредительных всполохов на концах оборванных проводов.       Маркус теряет равновесие, ощущая чужую боль. Тупую, но не такую опасную в отличие от ужаса. Промозглого, топящего все, в том числе бионические кости, ужаса, разъедающего плавкие соединения. Он слышит сбившееся сердцебиение, панику всех обострившихся чувств — и внутри себя падает, во все эти горечь-тоску-отчаяние падает с головой.       Выдыхает рвано и тяжело. Сцепляет ладони в кулаки. На костяшках тут же проступает изуродованный пластик.       Он хочет сказать — о том, что, уходя, оставил вместе с Саймоном душу. О том, что не мог перестать думать. О том, что р а с п а д а л с я на части вдали от него.       Он хочет извиниться, показать: ему тоже, тоже, Саймон, было очень б о л ь н о.       Маркус поднимает глаза, стыкуя обрывки в предложения, но так и не произносит их.       Саймон смотрит — на него — понимающе и трепетно-нежно. Так, словно знает все без слов, так, словно вернувшись, открыл в себе новые силы бороться. Саймон его не винит.       "Мне не нужны твои извинения."       Маркус заносит ногу вперед, мягко ставит на пол, не решаясь разорвать зрительный контакт. Под кожей, там, где, по идее, крепкий пластик, бурлит и жжется. Что-то, чему Маркус пока не придумал названия, тянет навстречу, как магнитом, разрывает нервные окончания. Преобразовывается в простую, но четкую задачу, которую нет желания отменить.       Подойди, коснись, прижми к себе. Почувствуй под пальцами дрожь его тела, тепло его плеч. Подойди, коснись — загляни в память. И пообещай никогда больше не оставлять одного.       Саймон не двигается с места, но на губах у него незаметная, неосязаемая почти улыбка. Улыбка, которая я-вернулся-Маркус. Улыбка, которая я-снова-рядом. Улыбка, которая все это время была Маркусу так безумно дорога.       И это действительно счастье — то, что он успел осознать все до того, как станет поздно.       "Я не хочу больше чувствовать себя одиноким." "Просто обними меня, Маркус."       Маркус преодолевает расстояние между ними за считанные секунды, кутает в своих руках и притягивает ближе, до хруста и скрежета. Сжимает, не в силах остановиться, ударяется виском о висок. Выдыхает наконец — мелко, будто стежками, до последней капли.       — Когда ты ушел, я почувствовал себя так, словно...       — Я больше не уйду, Саймон. Я не позволю тебе чувствовать себя мертвым. Обещаю.       Саймон расслабляется, цепляется пальцами за его одежду, забирается под плотную ткань плаща. Стыкуется — сердцем напротив сердца, так, чтобы Маркус услышал, как оно стучит.       Совсем как человеческое. И только для него.       "Добро пожаловать в Иерихон."       "Добро пожаловать в мое сердце, Маркус."