Мой любимый пассив

      Звонок в дверь. Мы не виделись почти вечность. «Скучаю», — это было единственное слово призыва. «Приезжай. Сейчас. Я тебя ужином накормлю».       И вот я снова у этой двери. Такая давняя связь, такое безудержное стремление друг к другу. Иногда хочется все бросить и сорваться — но останавливает долг, ответственность, страх. Даже когда есть возможность, время и желание — отбрасываешь от себя все, потому что невидимый зверюга внутри сжимает все внутренности и шипит: «Не смей… Не думай… Не мечтай…». А дальше идет монолог, вытащенный из запазухи детства — не заслужено, неправильно, лучше не взять лишний раз трубку, сделать вид, что меня просто нет, все удовольствия потом…       Но в какой-то момент, когда дворники с огромной скоростью несутся по лобовому стеклу, вдруг понимаешь, что это край. Еще немного — и разорвет, расплющит и вывернет наизнанку, если не прикоснуться, не обнять, не впиться в губы. Настолько больше нельзя, невозможно, что тоска перехватывает горло и заставляет судорожно дышать сквозь наспех приоткрытое окно. И тогда только одно слово «Скучаю» и такой один долгожданный ответ «Приезжай».       Он открывает дверь, и меня можно уже уносить на скорой. Сердце не выдержит такой невъебенной красоты. Тонкий, стройный, жилистый стоит передо мной в одних коротких шортах и фартуке. Крыша, ау, ты где??? Шорты, сука, такие короткие, что не удивлюсь, если из них все вываливается, но под фартуком не видно. Нужно засунуть руку и проверить. Становится жарко и душно от одних только мыслей. Но держусь, приваливаюсь плечом к косяку и тяну время. Солнце подсвечивает его со спины, и кажется, что он стал еще чуть тоньше, чуть прозрачнее. И схерали кто-то догадается, что это подпрыгивающее от нетерпения босое чудо старше меня на лет так… на четыре. Напоминаю себе демона-совратителя, во всяком случае, той частью мыслей, в которых я уже трахаю его во всех возможных вариантах.       — Зайдешь?       — Ты понимаешь, что после увиденного у меня просто больше нет шансов? И у тебя их тоже нет?       — А что меня ждет? — игриво и нетерпеливо. — Я бы очень хотел это узнать и попробовать.       Медленно отрываюсь от косяка и вхожу внутрь, снимаю пальто и обувь, все это время раздевая его взглядом. Там, собственно, и раздевать-то нечего — соски торчат по обе стороны от фартука, а в одном из них колечко — мой личный кинк — подцепить пальцем и крутануть. Сглатываю комок. Как всегда в присутствии этого товарища вся кровь отливает от головы в сторону… ну в общем, именно туда…       Где-то там под фартуком еще затерялась пантера — мой подарок на его день рождения. И шортики эти… блядь! Как же так можно со мной? Я же его порву на части и плевать, что он на голову выше меня и раза в три сильнее. В таком состоянии, как сейчас, я и Эйфелеву башню на кусочки, как конструктор, разложу.       А он все трещит: об ужине, картошке, тренировках, погоде, брате, машине. И скачет вокруг меня: то пальто взять, то ботинки в угол поставить, то дверь закрыть, и весь проблескивает в подсветке солнца.       Не выдерживаю. Хватаю за руку, выворачиваю за спину и прижимаю к стене. Все. Мое терпение сторчалось, как последний гопниковский наркоман со старого района. Надавливаю всем весом и слышу сдавленный стон: «Больно…». Знал бы ты, как больно мне! Как стучит в висках, и в голове просто заволокло все смогом. Поднимаюсь немного на носочки и вгрызаюсь тебе в плечо. Пусть тебе будет больно. Я знаю, ты еще будешь просить об этой боли. Пусть останется мой след, который ты завтра будешь стыдливо прятать в бане, а я, проходя мимо, несколько раз обязательно пройдусь по нему пальцами. А ты будешь краснеть, как пятнадцатилетний пацан, и цыкать мне в спину.       — Тебе неудобно, может в комнату пойдем? — выдает твой воспаленный мозг. Резко прижимаю его бедрами к стене. Молчать. Молчи! Обхватываю плечи и проскальзываю руками между твоим телом и стеной. Нужно найти, найти это блестящий кусок металла! Он обжигает пальцы, но даже одно касание доставляет сладкое, тянучее удовольствие. Ты стонешь, упираясь головой в стену. Ты знаешь все эти мои заебы и сам подставляешься под сильные ласки. Ты видишь, что в бане я замиранием сердца смотрю, как ты пытаешься вытащить колечко из соска, и ты, гаденыш, специально делаешь так, что у тебя ничего не получается. И с невинным видом просишь меня помочь, шепча мне на ухо: «Что, дышать тяжело? Старость, астма накрывает?».       Мне хочется отомстить тебе за все эти недели мучений и воздержания, хотя моей вины в этом гораздо больше, чем твоей. Это же мои тараканы ровным строем вышагивают по плацу и караулят любую мало-мальски развратную и сумасбродную мысль в отношении тебя. Резко сжимаю твою ягодицу, до боли в своих же пальцах. Ты нервно выдыхаешь:       — А как же ужин? Там картошка стынет? — никак не можешь угомониться! Никак не можешь понять, что ни ужин, ни неудобное положение, ни комета, что через секунду грохнется на этот дом, ни даже твоя соседка, перед которой потом, уже потом, будет страшно стремно за все эти стоны и крики, не остановят меня от того, чтобы ты был моим. Сейчас. С потрохами и желательно навсегда.       — К черту ужин, — целую и подкусываю его плечи, — к черту кровать, — опускаюсь ниже и прохожу зубами по лопаткам, — к черту соседку, — становлюсь перед тобой на колени и утыкаюсь носом в голубую джинсу между ягодицами.       — Может, подушку подложить под колени? Больно наверно?       — К черту колени! К черту весь твой неугомонный, незамолкающий мозг! — я рычу в его сладкую, поджавшуюся от моих зубов задницу и остервенело сжимаю ягодицы. Ты выдыхаешь и начинаешь царапать стену.       — Мне нужно купить кляп и постоянно причинять тебе боль, чтобы ты хотя бы на минуту заткнулся? — Я засовываю руку в штанину шорт снизу и ногтями оттягиваю поджарую половинку. Другой рукой аккуратно провожу между ног и легкими похлопываниями заставляю его их немного раздвинуть. Соединение шорт сильно замялось, и красноватая, аккуратная головка игриво выглядывает из-под того, что с очень большим натягом можно назвать «штаниной». Я же говорю, что шорты блядские! Не дай бог, если надумает пойти в них гулять — разорву на части!       Наклоняюсь ниже, зарываюсь носом между ляжек и языком начинаю щекотать головку и дырочку уретры — настолько, насколько могу их выцепить из-под шорт. Он мычит — сладко, вкусно, пряно. Перебираюсь пальцами к верхушкам шорт и с силой сдираю их вниз.       — Больно!        — Я знаю! — и вгрызаюсь в ягодицу зубами.       — Больно!        — Тшшш… — отпускаю его кожу и мягко, почти не касаясь губами, прохожусь по местам укуса. И снова мой такой любимый сладкий стон:       — Боже! Как хорошо!       Повторяю. Сила и нежность — я знаю, я чувствую, что это сочетание тебе нравится, что оно заводит тебя сильнее, чем даже массаж члена. Еще и еще по всему телу — сжать руками до синяков и пройтись пальцами, как крыльями бабочки. Минут через пять твой голос срывается и начинает хрипеть. Да, я люблю… именно такую музыку я люблю — томительную, сухую, с хрипотцой.       Приподнимаюсь и развязываю фартук, немного натягивая лямки у шеи на себя. Совсем немного, но достаточно, чтобы ты захлебнулся воздухом, но достаточно, чтобы ты судорожно выбросил руки назад и вцепился в мой зад, достаточно, чтобы ты с силой притянул меня к себе, заставив так же судорожно выдыхать. Хочешь развернуться, но я не даю — у меня с этой диспозиции есть незаконченное дело.       Снова, прочерчивая дорожку вдоль позвоночника языком и прикусив кожу в районе копчика, опускаюсь на колени. С замиранием сердца раздвигаю половинки руками и дую на блестящую от смазки звездочку ануса.       — Готовился… ждал… — урча от удовольствия, шепчу прямо туда, меж двух половинок. Что у меня там было в планах? Широко пройтись языком, пощекотать, толкнуться внутрь несколько раз и так по кругу? Срочно выполнять! Такой весь открытый, доступный. Мой!       — Я скучал… я так скучал… — на каждое мое прикосновение одно твое слово. Твои ноги дрожат, а стоны все сильнее… Анус расслабляется и призывно пульсирует мне навстречу. Приподнимаюсь и ввинчиваю сразу два пальца, другой рукой вжимая тебя в стену. Он же готов? Он же ждал? Не маленький — потерпит. Запрокидываешь голову назад и начинаешь судорожно дышать.       — Нравится? Ты же ждал? — продолжаю таранить пальцами его зад, — Как часто ты представлял это пока меня не было? Как часто трахал себя пальцами сам?       — Часто… не пальцами…       Выдергиваю руку.       — Сука… Верни!       — Эээ нееет… мой хороший, ты сейчас скажешь, чем ты развлекался все это время, и где оно все лежит, — журчу ему в шею, покусывая и зализывая укусы.       — Твои пальцы лучше… Верни на место! — ты пытаешься дергаться, но я с размаху залепляю тебе пятерней по левой ягодице. Никуда. Никуда ты не денешься. И еще раз. И еще раз для закрепления результата. А потом нежно, кончиками пальцев проскользить по моим отпечаткам.Настолько нежно, что тебя начинает трясти всем телом, и сладкая музыка стонов раздается в коридоре. Я знаю, знаю, что ты любишь, и мне только в радость сделать это все для тебя. Только для тебя. И ты сдаешься с тихим шелестом: "На тумбочке… стеклянный…"       — Стоять. Не дергайся! Одно движение — и выебу палкой от швабры, — в очередной раз прижимаю его руками к стене и притираюсь пахом к его оголенной заднице.       — У меня нет швабры — тихо смеешься в стену.       — Найду. Спрошу у соседки! — и снова проникаю пальцами внутрь, ласкаю несколько минут внутри и снаружи простату.       Возвращаюсь в коридор со стеклянным произведением искусства. С виду и не скажешь, что это инструмент для удовлетворения животной страсти: форма красивой свечки, орнамент, выпуклая змейка обвивает ствол, пупырышки. Поставить на полку между статуэтками и фарфоровыми чашками и наблюдать задумчивый взгляд мамы и бабушки, оценивающих новое произведение мещанского искусства.       Стоит. Весь: и вверху и внизу. Уткнулся лбом в стену под скрещенными руками, поясницу прогнул, пальцы на ногах поджимает. Ну как не приложиться пятерней, да посильнее?        — Да! Еще, еще, еще… — может записать эти звуки и продавать порностудиям? Насколько хороши! Но нет, не хочу, чтобы кто-то знал, как он может стонать. Только я, только мое. Но записать стоит — чтобы вспоминать, когда накроет, когда снова захочется на встречку при 180… Это лучшее лекарство от депрессии, лучше таблеток, что выписал мне врач. Уже хочется жить. Уже хочется дышать.       — Оближи, — и пока он облизывает, опять нежно ласкаю его покрасневшие ягодицы и сцеловываю боль. Такой контраст уносит обоих, он наверху даже всхлипывает от накатывающего наслаждения.       Забираю игрушку и, аккуратно лаская, начинаю вводить внутрь. Несколько плавных движений для разгона и привыкания. Разворачиваю к себе лицом, точнее членом. Да, сегодня я сделаю то, что было задумано давно. Как-то давно один из моих любовников назвал меня антиэгоистом, после трех орально-анальных оргазмов подряд. Сегодня только ты, только твое удовольствие. Чтобы мне было что вспомнить. Потом. Из заднего кармана джинсов достаю оральную смазку, выдавливаю на руку и начинаю свою излюбленную пытку — облизываю твой член всеми возможными способами и трахаю тебя твоей же игрушкой. Ты бьешься головой об стену и пытаешься схватить меня за волосы.       — Руки! — убираешь руки, но через секунду снова хватаешься за волосы. — Руки! Иначе привяжу!       — Возьми хотя бы подушку под колени!       Боже, ну что же за человек! Наверно, за это и люблю… Хватаюсь за тазовые косточки, лаская пантеру с левой стороны, от чего ты снова дергаешься, и тяну вниз. Подчиняешься и укладываешься, немного ерзая на полу — с игрушкой в заднице не очень-то удобно.       Стою над тобой и медленно расстегиваю молнию на джинсах.       — Быстрее, пожалуйста, быстрее!       Я знаю, чего ты хочешь. Но сегодня все будет по-моему. В этот раз — только так.       Стягиваю одну штанину на джинсах, потом другую. Носки прочь. Приседаю на твои ноги и шарю на полу рукой — где-то была смазка. Бросаю джинсы тебе на лицо:       — Не снимать! — завязывать глаза нечем, да и не хочется отвлекаться. Концентрация на процессе — самое главное. Иначе, его снова унесет словесный потоп.       Сползаю ниже и надеваюсь ртом на член, одной рукой двигаю игрушкой внутри задницы, а другой растягиваю себя. Хотя бы немного. Юлий Цезарь, блять… Но с ним только так можно — максимум чувственных ощущений, предельная концентрация, ощущения на грани фола… Иногда точно нужен третий, для решения всех этих задач. Но это потом, когда-нибудь, в следующей жизни.       Наградой за мои труды — его извивающееся тело, руки, царапающие мебель и крики. Наконец-то он кричит! Это самое сладкое!       Перебираюсь выше и начинаю медленно насаживаться на него. Ощущение боли, распирания и какого-то запредельного удовольствия — приходится медленно выдыхать. Он сдирает с лица джинсы и в ужасе смотрит на меня:       — Что ты делаешь? Зачем?       В этот момент его член полностью входит в меня, и я захожусь в судорогах. Кто бы знал, что это может быть так больно-приятно. Он такой же кайф ловит? Стоит чаще практиковать… Я вижу: ему тоже запредельно хорошо — так дышит только рыба, выброшенная на берег. Он шарит руками по моему телу, подбираясь к сокровенному, видимо на подсознании держа обязанность довести и меня до оргазма. Но не сейчас. Даже нужный угол искать не буду. Сейчас только он. Возвращаю джинсы на лицо:       — Наслаждайся.       Кладу его руки на мои тазовые косточки:       — Помоги мне.       Откидываюсь назад, нащупываю игрушку — и мир уносится прочь, или мы от этого мира. Он насаживает меня на себя со звериным рычанием — и стонет. Вскидывает бедра — и стонет. Мечется, как в бреду, я сжимаю его сосок и натягиваю колечко, завожу эту же руку назад и сжимаю его мошонку, перебирая пальцами нежную кожу, и двигаюсь, двигаюсь, двигаюсь — а он кричит. Кричит и кончает. В меня. Ярко, громко, мокро, так сильно, что и меня прошибает до самого мозга. Именно так, как и задумывалось. Это не физический оргазм, а что-то другое, за гранью…       Несколько движений бедрами: "Не надо! Слишком. Слишком…" Не находит слов, чего слишком… слишком всего. Аккуратно снимаюсь с него, самое яркое - ощущение покидания. Но, видимо, пассивный секс мне тоже в кайф... Сбрасываю джинсы с лица, прижимаю запястья к полу и целую его по всему лицу. Мелкими, легкими прикосновениями, от которых его потряхивает еще больше, и волны оргазма накатывают одна за другой. А мне остается только впитывать его кайф.       Обхватывает меня руками и ногами, заваливается на бок, утыкается носом в ключицу и урчит от удовольствия. Ну хотя бы не треплется. Мозг все-таки отключился. Уже результат. Поглаживаю руками по спине, вызывая мурашки, кладу ладони на поясницу — и его снова скручивает в посторгазменных судорогах, которые рикошетом отдают в меня.       Во истину, секс — это не оргазм. Это купание в другом, как в море: до последнего прикосновения волны к пятке, до последнего звука шелестящих волн, до тонкого запаха йода в удаляющемся горизонте, до воспоминаний о ласках волн зимой у костра. ***       Лежим в коридоре между стеной и шкафом. Романтика 60lv, долбоебство — это диагноз. Один на нас двоих.       — Опять было больно? — разглядываю его в зеркале шкафа. Хочется курить до дури, но при нем нельзя. Снова верещать начнет о здоровом образе жизни и невкусных поцелуях. Хотя, пожертвованный оргазм, может, стоит одной сигаретки?       — Да есть немного, что-то я пока последнее время не могу приноровиться к этому. Хотя, когда тебя вижу, хочется до зуда, до звездочек в глазах.       — До звездочек в "звездочке"? — смеюсь. Люблю передергивать его слова. — Может все-таки к врачу сходить? Я подозреваю воспаление, — переворачиваюсь, и утыкаюсь ему в подмышку. Терпкий мужской запах. Обожаю его, с легкой нотой пота, шлейфом утренних тренировок и послевкусием мятного чая. Женщины пахнут по-другому.       — Да мне еще зубы вылечить надо… — откидываешься на спину, — вот и думаю с чего начать — со рта или с жопы?       — С головы, душечка, с головы, — треплю по волосам, — в следующий раз, когда поеду в секс-шоп, стопудов куплю кляп. Клянусь! Сил моих больше нет терпеть твою трепотню.       — И ты сможешь со мной это сделать? — наваливаешься на меня всем своим телом, а мне хочется таять и никогда больше не вставать.       — Ты сам захочешь и будешь просить, — хватаю его за затылок, притягиваю и жадно целую. Мало мне, мало. Хочется рассыпаться, расколоться и раствориться. Что бы сам потом собирал, с любовью, обласкивая каждый кусочек.       — Знаешь, о чем я больше всего жалею? — шепчу ему в губы, — о том, что все-таки у меня нет члена, и я не могу оттрахать тебя, как хотелось бы. Чтобы скулил подо мной и ныл и просил больше и глубже, чтобы рвал простыни и кусал свои руки, чтобы кричал во весь голос от оргазма, чтобы ты потерял всякую возможность думать. Вытрахать все мысли и оставить только одну — ощутить мой член в себе, почувствовать, как я кончаю в тебя, заливая спермой изнутри. Вот тогда в твоей голове наступила бы стопроцентная пустота и легкость. Тогда бы ты был только моим.       В его глазах: и смех, и вожделение, и игра… Ухмыляется:       — Какое счастье, что это невозможно, и природа создала тебя женщиной. Моей любимой женщиной. Хотя… мне тоже иногда жаль, что нельзя сделать так, как ты хочешь… Знаешь, мне нравится быть твоим любимым пассивом, — и смеется.       Все, паскуда, подловил. Придется сдаваться.       — Ну тогда твоя очередь! Люби! — раскидываю руки, и сильно ударяюсь рукой о дверцу шкафа, сдирая кожу до крови. Точно. Долбоебство — это наш диагноз.