Тайные увлечения

На улице предательски светило солнце, свежая весенняя трава красовалась насыщенной зеленью, стояла безветренная погода, которой, как казалось, обрадовался чуть ли не весь Лондон, так как подобные пейзажи были для жителей слывшей пасмурной и туманной Англии довольно редким зрелищем. По видимому, именно по этой причине на улицу выплыл весь окрестный народ. Одним из немногих, кого такая погода не слишком радовала, был Грелль Сатклифф, диспетчер малоизвестного простому населению Англии департамента несущих смерть. Ну действительно, как тут сконцентрируешься на кажущейся еще более ненавистной сейчас работе, когда за пределами здания царит такая красота? Сатклифф мечтательно отвел взгляд изумрудно-зеленых глаз на окно, и, еще раз полюбовавшись на царящее за ним великолепие, горестно вздохнул. Ну а если быть точнее, издал нечто среднее между этим самым вздохом и фырканьем. И, задумчиво намотав на изящный палец локон длинных алых волос и убедившись, что его никто не видит, достал из сумки, напоминавшей своим видом дамскую, незамысловатый железный ключик, которым, как стало понятно по дальнейшим действиям жнеца, открывался один из ящиков стола. Грелль, еще немного осмотревшись, чтобы уж наверняка, извлек из оного несколько листов бумаги и баночку туши. Добравшись до первого же попавшегося в хаосе на столе карандаша, Грелль начал делать эскизы. Ну а точнее попросту передавать на этом самом листке образы из своего собственного сознания. Чьи это были образы? Что ж, думаю, догадаться об этом не составило бы труда никому, кто был лично знаком с этой гениальнейшей "актрисой". И особенно эта фраза казалась его начальника Уильяма, изображение которого, надо отметить, отнюдь не в последнюю очередь появилось в виде карандашного наброска на листе. Хотя рисование для Сатклиффа и являлось просто-напросто хобби, которому уделялось куда меньше времени, нежели попыткам работать и понравиться Уиллу и бесконечными погонями за мужчиной его мечты , коим являлся дьявольски хороший дворецкий с необычным именем Себастьян, рисовать Грелль любил. Любил несмотря на то, что частенько упрекал себя в малом уровне этого навыка. Но, по скромному и незначительному мнению автора сего творения, если бы рисунки, которые алая смерть так тщательно скрывала ото всех, а особенно от начальника, попались кому-нибудь на глаза, каждый смог бы с уверенностью подтвердить портретное сходство изображенных лиц с их оригиналами. Так что хотел жнец того или не хотел, рисование являлось еще одной его страстью. Тонкие, но уверенные штрихи вскоре начали складываться по форме лица, и меньше ,чем через полминуты, превратились портрет худощавого мужчины с правильными и утонченными чертами лица, на котором играла неизменная ухмылка. Грелль, полюбовавшись изначальным вариантом своего творения, возвел взор куда-то к потолку и мечтательно прошептал: -Ах, Себас-тян, только так, на листе бумаги ты и можешь стать моим.. Снова осмотревшись вокруг, словно в испуге, что кто-то мог его услышать, и тонкие пальцы, обтянутые черными перчатками, наконец добрались до баночки с тушью. Нетерпеливо открыв крышку, он опустил в тушь перо, и, немного проведя его кончиком по краям банки, начал обводить карандашный эскиз тонкой линией. Так как в его распоряжении на тот момент не было кисти и прописать темные волосы не представлялось возможным, в ход пришлось пустить штриховку. Зигзагообразная линия стремительно распространялась по ограниченному контуром пространству и уже очень скоро заполнила его все. Себастьян, как ему и полагалось, обрел свой идеально-черный цвет волос и на рисунке Грелля. Алый шинигами с удовлетворением посмотрел на свое детище и оставил сохнуть на столе, беря новый лист. Следующего, не менее горячего по мнению Сатклиффа, мужчину, диспетчер отдела несущих смерть знал как облупленного, что было немудрено. С Уильямом Ти Спирсом, а именно так звали следующую "жертву" этого художника-любителя, Грелль познакомился еще когда сдавал последний выпускной экзамен в академии. Безусловно, Уилл занимал в любвеобильном сердце шинигами цвета крови особое место, но, увы, был столь же к нему холоден, как и демон-дворецкий. Это выдавали и его черты, которые уже начали появляться на контрастирующем с графитом белом листе. И вот, последний штрих в наброске. Холодные и полные безразличия глаза. Образ Ти Спирса был почти завершен, за исключением парочки акцентов. Все так же ловко по контуру такой аккуратной и одновременно чуть растрепанной прически распространяется тонкая линия. Намечает контур строгой оправы очков. Грелль снова любуется нарисованными им демоном и жнецом, и, вновь с сожалением вздохнув , убирает эти работы, а также тушь и все, что могло выдать его маленькое преступление, обратно в стол, предусмотрительно закрыв ключом. О его тайной страсти никому не суждено узнать. Или это лишь его личные домыслы?