Дисфункциональный

– Я ведь так и не представилась. Ме… – Мелани Браун. 26 лет. Коренной житель Детройта. Психотехнолог отдела гуманизации Киберлайф. Стаж работы – 5 лет. Она слегка улыбается, скользя взглядом по статичному отражению Коннора в зеркале за спиной. Его фразы дробятся на десятки запаздывающих повторений, они отражаются от плоскостей и следуют друг за другом стройным рядом продольных волн. Это помещение всегда отличалось удивительной акустикой? – Все верно, – легкое замешательство сменяется бесконечной грустью, – а еще я люблю прогулки под дождем и мятное мороженое в кафе на соседней улице. Неоново-желтая вывеска – вы, возможно, видели, пока шли сюда, – вибрации ее голоса вплетаются в стройный ряд мыслей, внося коррективы. Он пытается уловить тайный смысл, сокрытый в ажурном переплетении слов: люди обладают удивительной способностью усложнять линейно простое. – Я подумала, что это, возможно, разбавит мое досье. Пропуская ее образ сквозь сетчатку восприятия, Коннор подмечает, что она довольно несуразна даже с учетом отсутствия у него понятий о подлинной красоте. Строгие линии рук, разлинованные фиалковыми меридианами вен, раскинутые оси ключиц, обтянутые алебастровой кожей, и тугая тетива спины, выдающая высокий заряд напряжения во всем теле, – он фиксирует каждую опорную точку; ее силуэт складывается подобно созвездию. Коннор приходит к логичному умозаключению об отсутствии у нее сна и отдыха: синева под глазами расползается фиолетовой акварелью – единственный цветовой акцент на бесцветной палитре кожи. Он моргает через раз, забывая о необходимости следовать человеческим повадкам. В стекле его глаз она видит лишь свое отражение. – Я не ставлю перед собой целью компрометировать вас, Коннор. Моя задача – оказать помощь и, возможно, дать ответы на тревожащие Вас вопросы. Вы выглядите потерянным. – Со мной все в порядке. Я четко следую своим инструкциям и, уверяю, мисс Браун, весьма преуспеваю в своем деле. – Просто Мелани. Изнеможенная улыбка на ее лице и хаотичные траектории грифеля по полотну бумаги вызывают смутно осознаваемый интерес. Сканируя пространство, он цепляется курсивом взгляда за оранжевый пластик контейнера для медикаментов – идеальные эллипсы капсул в количестве не менее пятнадцати штук. – Вы можете мне доверять. – Доверие не входит в список моих задач. Коннор смотрит в упор: в ее глазах – отблески разочарования. – Странно, я считала, что передовые модели более разговорчивы. – Я… …модель? Коннор напрягается помимо воли; мысли обрываются, не успев облачиться в словесные формы. Трехмерное пространство вдруг сужается до единой точки, вбирая в себя разрозненные фрагменты реальности. Мыслительно-вычислительные операции замедляют ход, распадаясь двоичными кодами; с минуту он приходит в себя, активируя процесс калибровки. В ее журнале появляется первая отметка. – Прошу прощения, – едва слышно произносит он. Потерянность в каждом движении порождает у нее внутреннее беспокойство. – Что вы хотите узнать? – Лишь то, чем вы готовы поделиться со мной. Мысленно она просит о том, чтобы механически встроенные инструкции уступили место мнимому откровению, разумом понимает, что риск деактивации слишком велик. Мнет накрахмаленные манжеты блузки в нервном смятении, чувствуя тяжесть в руках: воздух слипается молекулами, карамелизируя легкие. Смотря на него, понимает, что вязнет в омуте недавнего прошлого, где достигнутая ею точка невозврата ставит четкую границу между «до» и «после». Воспроизводить пластинку с уже пережитым просто невыносимо. – Чем могут быть вызваны данные отклонения? – фраза из его уст виснет в пространстве стальным якорем вопроса. – Отклонения? – Девианство. Коннор искренне полагает, что ответ кроется в единственной строке машинного кода, управляющей всеми процессами нейронной сети. Мелани искренне верит в обратное. – К сожалению, причины все еще неизвестны. Именно поэтому мы сидим друг напротив друга и пытаемся выстроить диалог, – в голове скребется отчаянная мысль, окисляющая рассудок. – Порой я допускаю мысль, что девианство – не признак дисфункций, а лишь очередная ступень эволюции. Он зашифровывает последние слова в только ему известном коде, выделяя хайлайтером сомнений. Она устремляет взгляд в город за стеклом, переводя дыхание: непроницаемый целлофан неба загорается насыщенным терракотовым, пузырится, стекая расплавленной магмой на крыши высоток. Асфальтные ленты дорог подсвечены ядовитым неоном. – Так вы на стороне девиантов? – ей кажется, что они вдруг поменялись местами; в ответ на вопрос она лишь отвлеченно пожимает плечами. – Людьми движет страх перед неконтролируемым, – грифель карандаша оседает на проволочных пальцах сигаретным пеплом, во рту – терпкая горечь двух выпитых чашек двойного эспрессо. – Но, скажите, Коннор, неужели вам никогда не приходилось идти наперекор предписанным инструкциям? Она откладывает журнал в сторону, впиваясь в него вопрошающим взглядом. Ему кажется, что стены вдруг смыкаются в идеальный куб. – Никогда, – секундная заминка, – я знаю, в чем состоит моя цель, и пути ее достижения всегда согласуются с предписаниями, – механическое воспроизведение встроенного как ответная защита. – Я поняла, вас, – мягко улыбается. Вечерний Детройт взрывается предсмертными огнями закатного солнца; время в пластиковой комнате слипается минутами; пространство вокруг трещит изломами и захлопывается плоскостями. Где-то в глубине ее подсознания предупредительный маячок мигает всеми оттенками красного: гармоничная тональность его голоса, нарушаемая нотами сомнений, запрограммированные движения с едва уловимыми ошибками в синхронизации, порой расфокусированный взгляд и отвлеченное внимание. Сплошное многоточие. Коннор же, накладывая все новые слои на ранее заготовленный шаблон сидящей напротив, приходит к выводу о наличии нескольких функций в ее модели. Мягкость на грани со слабостью, отсутствие импульсивных порывов и тяги к экспрессии наряду с внутренней надломленностью – первичные результаты анализа указывают на большое количество экстремумов и переменных. – Что происходит с теми, кто не проходит ваш тест? – То же самое, что и с теми, кого вы заключаете под стражу, – она выдерживает паузу, подавляя лихорадочную дрожь в теле, – форматирование памяти и последующая деактивация. Она с ним честна. Растворитель откровения разъедает пестроту двусмысленности, обнажая лишь графичные штрихи. Вопрос воспринимается ею как сигнал о помощи, посылаемый его внутренними процессорами. – Вы боитесь, Коннор? В глубине души надеется на положительный ответ. Он молчит, следя за игрой света в ее волосах, охваченных цинковым сиянием. Навязчивая мысль в замкнутом проводящем контуре становится внутренним источником помех – ему вдруг хочется закончить разговор. – Андроиды не чувствуют страха. – А вы, Коннор, вы хоть раз чувствовали страх? Страх, боль, потерянность? Потаенную злобу перед собственным бессилием? Что-нибудь, что выбивается из стандартного списка расширений? Ей хочется ответить за него: да, она чувствует. Каждый раз при контакте с девиантами, что кажутся слишком живыми; каждый раз при вынесении экспертного заключения и вынесении приговора; каждый раз при получении очередного списка инструкций, вытисненных объемными формулами на подкорке отравленного сознания. Единственный поломанный в этой комнате – лишь она. Они замолкают, встревоженные эмоциональным импульсом, вспоровшим вуаль резонирующей тишины. Он видит, как она стискивает подлокотники кресла, сжимается в защитной позе и вбирает воздух короткими полувздохами. – Простите меня. В последнее время я чувствую себя неважно. И он верит. Верит, глядя в покрытые дымкой глаза, верит, сканируя бардовые полумесяцы на ладонях и спотыкаясь на аметистовых гематомах, опоясывающих кисти рук идеальными кольцами. Коннор слегка склоняет голову, пытаясь пересечься с ней курсивами взглядов. – Вы можете идти, Коннор. – Но я… – Не волнуйтесь, в вашем поведении не выявлено признаков девианства. Ему сложно настроиться на эмоциональную волну сидящей напротив, но что-то внутри подсказывает: он проиграл. Принимая вертикальное положение, старается стабилизировать рассинхронизированные органы восприятия; направляясь к двери, останавливается в полуметре от ручки, вывернутой крюком вопроса; пересекая границу порога, оглядывается назад и сталкивается с ней. Нейронные сигналы раскаляют процессоры – кадры архивируются размытыми пикселями. Он слегка кивает в знак прощания. Она кивает в ответ. В голове – убежденность в том, что она делает все правильно; в сердце – вдруг возникшее сострадание к андроиду, находящемуся в самом начале пути по обретению себя; на бумаге – первая ложь и заключение о полной работоспособности RK800.