Мёд.

Мёд оседает на языке сладким приторным привкусом. Совсем не то, что мидгардское пойло — оно всё на один вкус, как перебродившее пиво, только в разных полутонах, и разливает тепло только в желудке. От мёда словно начинает греться вся душа, и на секунду, закрыв глаза, Тор будто чувствует, что мягкий желтый свет пронзает его насквозь, и сам он светится ярко, точно янтарь на солнце. Но он открывает глаза и невольно улыбается уголками губ — привидится же такое. Всё веселье снизу — и споры, и жаренный кабан, и друзья, и яркий свет огней. Наверху темно, холодные колонны, и только маленький луч света греет его в этой ночной тьме, сжимая своей хрупкой тонкой ладонью его предплечье. Волосы девы — чистое золото, вьются тонкой, но крепкой проволочкой, плечи не покатые, а острые, как её скулы и ключицы. Тор осторожно опускает ладонь и на пробу касается плеча пальцем — не режется, конечно, хотя опасается этого. Кожа, и без того непривычно бледная для гордых и смелых асгардцев, словно отражает свет Луны, светится белым, холодным светом, и ему хочется запрятать эту точеную мраморную фигурку в свой плащ, завернуть, унести в свои покои и не отдавать никому. Только дева смеётся холодным хриплым смехом, когда он берет её ладонь, впивается острыми ногтями в кожу. Дурман мёда отступает. Взгляд у девы холодный и насмешливый, скалится она привычно, и голос этот знаком ему уже давно. Ему требуется меньше секунды, чтобы огорчённо отдёрнуть руку и отвернуться, облокачиваясь на балкон. — Сбрасывай маску, это не театр. Локи не умеет иначе. Только обманом и плутовством он привык получать внимание, вот и сейчас пытался. И невдомёк его брату, что это не со злости — просто его не научили никак иначе, не научили, что своих чувств не надо стыдиться. Трикстер делает только то, что умеет, и полагает это правильным, но иллюзию снимает по первой же просьбе. Тор не умеет злиться на него дольше, чем нужно, хотя сейчас очень хочется — и ударить, и обругать, и уйти вниз. Но он выше этого, сильнее, да и Локи — ну разве не брат ему? Надо и младшему иногда творить глупости, не все же проказы для старшего. — Ты чего-то хотел? Тон голоса обжигает холодом, он тянет ладонь к крепкой спине — ночная холодная и всепоглощающая, и сейчас Локи ощущает нужду держаться чего-то светлого и тёплого, какой-то константы в этом мире, которая всегда была рядом с самого его появления в Асгарде и до нынешнего момента. Одинсон ведёт плечом, но ладонь от себя не отстраняет. Хороший знак. — Тебя разве можно увлечь от других чем-то, кроме прекрасной девы? Яд в голосе расплёскивается сам собой, и трикстер жалеет, что не умеет отматывать время назад и забирать свои слова обратно — сейчас это было бы очень кстати. Но сказанного не вернуть, и с искренним удивлением пожимает плечами и оборачивается к брату. — Зачем же меня уводить? У меня от друзей секретов нет, а ежели тебя тревожит что — так говори, самому на душе легче станет, когда расскажешь. Сам он, конечно, в душевных разговорах не разбирается, но для Локи готов хоть горы свернуть, хоть заглянуть в его бесконечно глубокую душу — с позволения, разумеется. Локи молчит, молчит невыносимо, непозволительно долго, но в конце концов сдаётся: опирается на балкон рядом и смотрит вниз отрешённо. Празднества и пиры ему чужды, он всегда ощущает себя на них незваным гостем, о котором и думать забыли, а он вдруг появляется, как гром среди ясного неба. Не самое приятное ощущение: в доказательство этого вдоль хребта бегут мурашки. — Как ты понимаешь, что влюбляешься? Тор едва сдерживает удивлённое хмыканье и, проследив за взглядом брата, тоже смотрит вниз. Он долго молчит, подбирает слова да вспомнить пытается, когда же последний раз у него сердце трепетало, как у мальчишки, и на месте не сиделось из-за девы, а за один взгляд, жест, улыбку он готов был бы лететь на другой край света. Да только никак не вспомнить. — Ты почувствуешь это, — наконец выдаёт ас и уверенно кивает. Он знает: вся эта холодность брата — сплошь напускное, дурь, сразу слетит с него, как шелуха, как только тот действительно решит отдать кому-то сердце. — Сердце подскажет, если дашь себе возможность хотя бы на мгновение ослабить силу разума и позволишь чувствам наконец-то захлестнуть тебя. Лафейсон честно пытается заглушить разум, но не может — страх сковывает, держит за горло крепко своими ледяными пальцами, мешая сделать хоть ещё один смелый шаг. Это не для него. — Просто не надо бояться, — вдруг снова говорит Одинсон, будто подбадривая брата. — Гораздо страшнее промолчать, нежели попытаться. Дыхание перехватывает за доли секунды. Пульс быстро стучит, разрывая голову одной мыслью: «Он знает. Он знает. Он знает». Локи живо оборачивается к брату, смотрит на него долго, сжимая перила балкона пальцами до побеления костяшек. Он просит силы у всех известных богов, хотя сам является одним из них, делает глубокий вдох, будто в ледяную воду прыгает, а не душу открывает, и смотрит на Тора так серьёзно, что ему самому чуть ли не смешно становится, когда он представляет себя со стороны. — Тогда ты должен узнать об этом первым. Я влюблён в тебя. Из него не льются красивые слова и метафоры, потому что это не для Тора. Ему бы попроще да прямиком в лоб, чтобы без заумных слов и иносказаний, чтобы только суть дела, без всякой декоративной чепухи в виде высокопарных слов. Локи, правда, ими сейчас тоже не бросается, хотя это в его стиле, но у него причина иная — духа не хватает. Боится, что тараторить начнёт, сбиваться, запутается в словах так, что так и не передаст сути, а момент уже будет упущен. Тор смотрит прямо, долго и так непривычно задумчиво, что страх гладит вдоль хребта холодными пальцами. Будто тот действительно всё понимает. Проходит какая-то пара секунд, но трикстер не видит ничего вокруг, кроме этого задумчивого взгляда, плотно сомкнутых губ и морщины на лбу. Громовержец заходится хохотом, выпрямляется и расслабленно хлопает брата по плечу, хватая его за руку и утягивая вниз по лестнице рядом. — Хороша шутка! Но я не дева, на мне в этом не поупражняешься. Надо тебе найти кого-то другого для этого. А сейчас давай выпьем, может, посмелее станешь. У Тора на душе легко и весело. Он и в бою не всегда умудряется быть серьёзным, хотя, казалось бы, когда ставишь на кон свою жизнь, то куда уж собраннее быть надо. Сейчас ему тем более легко — в голове играет хмель, да и прошлая шутка брата его повеселила. Он усаживает Локи за стол с другими асгардцами, подносит брату чарку вина, но тот отказывается с привычной холодной вежливостью. В этот раз Локи вместо вина впервые пробует асгардский мёд. Вино он полагал напитком, который настраивает на задумчивый лад, селит в душе меланхолию и даёт ощущение контроля над временем — оно тянется непозволительно долго, как тягучая горячая карамель. Его почти можно потрогать пальцами, но обычно в таком настроении следить за временем хочется меньше всего. Вино помогает ему разложить по полкам все свои мысли. Пьёт его трикстер редко, да и «пьёт» — слишком громкое слово. Позволяет себе пригубить немного, но не больше чарки, чтобы всегда держать голову холодной, а себя — готовым ко всему. Асгардский мёд льётся патокой, приторный и сладкий, хмелит его почти сразу, словно сбивает с ног этим дурманящим опьянением, и Одинсон смеётся, предлагая как можно скорее поесть чего-нибудь, побольше да пожирнее: известное средство от действия алкоголя. Кто-то за столом говорит, что есть надо перед выпивкой, и тогда затягивается спор — долгий, делящий всех на два лагеря, но беззлобный, дружеский. Локи исчезает из-за стола хмельной тенью, уносимый желанием остаться наедине со своими мыслями и в полном спокойствии, никем не замеченный. В покоях он падает на кровать, роняет голову на подушки. Комната кружится, мысли путаются в клубок, да такой крепкий, что не удаётся вытянуть ни одну по отдельности — за ней непременно тянутся ещё две, три, пять, десять. Локи закрывает глаза, чувствует, как ноет сердце и клянёт себя за то, что даже знаменитый асгардский мёд не смог снять этот камень с его души. Лафейсон забывается долгим, тревожным сном. Он просыпается ночью, но не может сказать, явь это или сон: брат укрывает его одеялом, гладит по волосам бережно и шепчет, что зря Локи снова сбежал ото всех. Затем он говорит, что гордится тем, что сегодня трикстер смог побороть себя и остался за одним столом со всеми. Локи льнёт к его руке почти бездумно, машинально, стараясь ухватить хоть какие-то крупицы ласки, но Тор мгновенно отстраняется, желает ему добрых снов и уходит. Он вновь падает в тягучий сон. Во сне он видит себя рыжеволосой девой, которой Одинсон без малейшего колебания отдаёт своё сердце и клянётся хранить Асгард ради её спокойствия. И лишь во сне трикстер счастлив.