Нужда

Всё пошло совсем не так, как ему хотелось. Хотя нет – покатилось по наклонной настолько стремительно быстро, что Псих даже опомниться не успел. Говоря по порядку, начать стоило бы с того, что, будучи человеком вспыльчивым и неуравновешенным, кричал он нередко да ещё и громко, постоянно замахивался на других и вообще – словно искал причину личного недовольства. С другой стороны, это никак не объясняло факта, какого чёрта его вжимали в стену и целовали. Так целовали, да ещё и кто. Хованский! Он даже попробовал возмущённо дёрнуться, но руки были так плотно прижаты к телу, что он не смог не то, что отпихнуть его, даже пошевелить локтями. Щёки пылали, дыхание напрочь сбилось. Они просто ругались у Дока в кабинете, всё было как обычно, и тут на Хованского словно нашло что-то. Он вмиг налетел на него, яростно крича, впился в плечи, а затем… Затем произошло то, что произошло. Он прикусил губу, заставляя Психа легко вскрикнуть, тут же отпустил её, проникая языком внутрь и проводя по нёбу, касаясь ряда зубов, щёк. Во рту стало горячо, подкосились колени. Внезапно его одолела какая-то непонятная слабость, а руки мелко затряслись. От поцелуев было не увернуться: не хватало сил. Может быть, способствовало неустойчивое положение, может быть, неустойчивая психика. Псих молча стерпел, когда он приник к нему так близко, что почти прильнул к грудной клетке, выворачивая руки. Он принял и то, когда от недостатка кислорода закружилась голова и мир, виднеющийся за чужой спиной, завращался, словно заведённая юла, отрезая от себя и внушая, что лучше ему не двигаться. А потом его переклинило: идея возникла в голове так же спонтанно, как появилось сопротивление. И он, отчаянно борясь с самим собой, прислонился к Хованскому, намериваясь прикусить его вёрткий язык и заставить отскочить назад, дать закашляться, сбито дыша и держась за шею. Но в момент, когда он уже был готов сделать это, руки Хованского опустились ему на спину, сминая рубашку, и Псих чётко осознал, что путей к отступлению у него больше не осталось. Было мокро и горячо, голова, честно, не соображала. Руки застыли где-то на полпути, отталкивая навалившееся тело, но они больше не подчинялись, словно из них выскочили кости, шарниры и пружины. Псих больше не чувствовал, что стоит: скрипящая кушетка утыкалась ему в спину, мягко подкидывая назад, в распахнутые объятия Хованского. Тот целовал сбивчиво. Лихорадочно переходя от скул к вискам и очерчивая дорожку к шее, он гладил плечи, словно старался убрать вмятины и изъяны с рубашки Психа, он нервно теребил пуговицы, не решаясь расстегнуть их, он вплетал свои дрожащие пальцы в узел галстука, оттягивая его. В этот момент Психу показалось, что всё происходящее больше не имеет значения. Это были ощущения – яркие, колкие, отрезвляющие, не дающие впасть в анабиоз. Они впивались в сознание, лезли под кожу, подковыривали ногти миллионом иголок. От них разбирало и растаскивало на части. И мысль о том, кто нависал над ним, ускользала туда, где он ни за что не смог бы её поймать. Часть его упивалась происходящим, другая не хотела этого признавать. Но, пока он молчал, признаваться не требовалось. И Псих лежал под ним, стиснув зубы, позволяя крупной дрожи разбирать его, а горячим ладоням осторожно ощупывать бока. Он бы никогда не озвучил мысль, что ему нравится присутствие Хованского в его жизни, вслух. Его раздражали пустые склоки, выводила эта ехидная физиономия напротив, а порой от вылетающих изо рта слов внутренности скручивало в тугой комок, но Псих любил спорить, пока не кончится голос, обожал пристально всматриваться в эти искажённые эмоциями черты, упивался ощущением целостности, которое его захватывало. Псих жил своей ненавистью к нему. Ненависть к миру его губила, умерщвляла, заставляла высыхать на глазах. Каждое утро он начинал с того, что откидывал ненавистные занавески, пил безбожно дешёвый кофе и ощупывал взглядом тротуар под окнами, надеясь не встретить никого и ничего. Но ненависть к Хованскому наполняла его до краёв. Она кипятила кровь в жилах, заставляла всё его естество трепетать от гнева, а слова вылетать наружу неконтролируемым потоком. Он не мог представить жизни без этого. Точнее, мог, но жизнь эта была будничной и совсем безрадостной. Безликие прохожие и незнакомцы в общественном транспорте, череда скучных, безэмоциональных лиц. Псих боялся стать одним из них и руками хватался за возможность выделиться из толпы. И он возмущался. Изливал недовольство, гневно притопывал ногой, рьяно размахивал руками. Но это была оболочка. Отклик на сигнал извне. Хованский мог вызвать собственный накал. Порой, когда они оставались наедине, Псих ловил себя на мысли, что хочет что-то ему сказать. Он не всегда находил что, но это желание обжигало горло, заставляло шевельнуться мысли и ободряло его. Псих любил эту ненависть. Псих любил... Петля освободила шею, и он задохнулся, с шумом втягивая воздух жадными глотками. Свет фонарей едва долетал до кабинета, погрузившегося во мрак в тот самый момент, когда Хованский провёл по выключателю на стене. А теперь Псих ощутил это касание своим позвоночником, нервно сглотнув слова, вставшие поперёк горла. Он мог ощущать всё: дыхание, шарящие ладони, тяжесть тела сверху. И в этот момент Псих готов был сдаться, смириться с происходящим, довериться Хованскому. Пускай бы он рвал, кусал, оставляя от него жалкие лоскуты, целовал так пьяно и жадно, что в голове разбегались бы мысли. Пусть. Псих отвечал, сливался с исходящими от него сигналами, и это чувство потрясающе переполняло его, выплёскиваясь наружу, как вода из сосуда. Но вместо этого Хованский задумчиво отстранился, уселся на пылающих бёдрах Психа, скованных тканью брюк, предварительно обдав его лицо струёй воздуха, убрал руки от колышущихся под рубашкой рёбер и вытянул полоску галстука из-под шеи. Псих почувствовал себя беззащитным, как ящерица, лишившаяся хвоста. – Я возьму это, – прохрипел Хованский, как если бы не спрашивал, а утверждал. – На память. Псих протестующее вцепился пальцами в ткань его брюк и открыл рот, чтобы высказать возмущение, но не нашёл нужных слов. Впервые. Его брови вскинулись вверх, а лицо приняло выражение полной отчуждённости. Они сидели в темноте, давя друг на друга мыслями и весом. Затем они поднялись и побрели к выходу. У самой двери Псих вцепился в его рукав и потянул на себя. Прижался лбом к его голове, сомкнул зубы, чтобы не наплести лишнего, и совершенно опустошённо выдохнул ему в шею. Пальцами Хованский нашарил его ладонь, и они стояли, прижавшись к двери. Тело Психа давило на спину, окаменевшие ноги не двигались с места. Всё, что было внутри, перетекло за край и оставило внутри блаженную пустоту и недосказанность.