по собственному выбору

Ложь чернеющими ожогами на коже собирается, у Берка все запахом горелой кожи и только; Кэффри нагло скармливает ложь, которая Питеру болью потом отдается. Питер не отрицает, никогда не пытался, но в родственные души тяжело верить, особенно когда тебе достается заядлый мошенник с отсутствием совести. У Питера странная вера в человека, заглядывающего в глаза с невинным честным взглядом, только для того, чтобы приукрасить реальность. Нил не ладит, он отрицанием и очередной хитростью, чужой воспаленной кожей и пятидолларовым чеком из ближайшей аптеки; Нилу правда претит, он ее отторгает. Опасная голубизна глаз Кэффри меняет оттенок, и на лице отражается болезненное удивление, когда Питер ловит его на лжи, перехватывает за руку, просит истину. Он пытается увильнуть, заговорить его, а потом замечает — болезненное отражение боли на лице, тщательно, но неудачно скрытое, едва подвижное запястье. Кэффри успевает первым (всегда; первая дюжина ожогов приходит от него), он не понимает, родство душ — скользкая тема, подвергающаяся неверию чаще, чем его воровство картины Дега Сарой; с громким вздохом в Питере что-то трескается внутри, не совсем идеальная реальность, где Нил в незнании о происходящем разваливается. Нил замирает, не понимает, хочет спросить что-то о готовке и ужине с Элизабет (это было бы прекрасным объяснением, будь оно реальным), но звуки исчезают в глотке, отмирают. Они связаны самым страшным путем, сложным. Кэффри приходится учиться, несмотря на засевшую внутри ненависть к происходящему (но Берка он странным образом ценит, боится ранить, он только ради него и соглашается на все это), это больше похоже на месть врагу, чем на священную связь. Ожоги расцветают красными воспаленными линиями на кожных покровах при каждом "я тебя ненавижу", Питеру не нужно ничьей помощи, чтобы распознать неискренность в этом. Кэффри волнуется о нем, замолкает на полуслове, чтобы не солгать в очередной раз, потому что страшные метки становятся больше и медленно заживают, оставаясь на память нервными шрамами, — становись честным или убей своего соулмейта, такой выбор Нила не тянет на благодарность. Это становится привычным, принимается обоими как неизбежное, единственное, с чем Кэффри не может смириться — забота, участливость; у них с Берком история, но связывает их больше. Нил хотел бы сказать, что у него к Питеру ничего, кроме попыток не убить его, что все это из-за ожогов и боли, но ложь ему теперь запрещена. Берк не спрашивает, потому что знает ответ, он Нила понимает слишком хорошо, он не может от него скрыть этого, он пытается выжить, не уничтожить себя окончательно — за Нила он боится сильно, он его ценит болезненно, боится потерять. Нил не справляется, он срывается в очередной раз, но Берк неизменен, он не может не спросить. — Я не искал Кейт, никогда не искал, — правда выжигается огненным касанием, сгибающей напополам болью; Питер поверил бы, что Нил пытается убить его, если бы он не бросился к нему сразу, если страх за чужую жизнь не отражался бы в синеве зрачков. — Она мертва, она не выжила, у нее не было шансов, — под самые ребра, остро, резко, Кэффри на части рвет, потому что Кейт в живых нет, и он с этой правдой не совладает, он без нее сам с собой не совладает. Из него вырывается отрицание, с горем он не справляется, Нил повторяет, что он ее не искал, и каждое слово на коже Берка отпечатывается, но он справится, он для этой лжи — необходимой, нужной — готов с ожогами справиться, потому что у них с Нилом гораздо больше, у них боль друг за друга и вся жизнь. Питера без Нила нет, Кэффри за ребрами отпечатывается на целую вечность вперед, и его не содрать оттуда, не убрать; Берк признает это, он без Кэффри себя не видит, они связаны не по воле судьбы, но по собственному выбору.