Evil Food Eater Monofunny

      Холодные неприветливые стены будто с мрачным укором провожают взглядом девушку, одиноко скрывшуюся во мраке спальни. Вкуснейшие белковые пирожные, огромное блюдо клубники в шоколаде и сотни разноцветных конфет в ажурной вазочке едва не ломают своим весом небольшую прикроватную тумбочку. Через несколько минут последняя сладость будет поглощена ненасытным нутром, во рту надолго останется привкус медовой карамели, а в животе, отметит Монофанни, вновь появится то ненавистное чувство знакомой леденящей пустоты. Позже в груди привычно потяжелеет от обилия безвкусной массы, гордо именуемой бисквитным тестом, что заполнила тщедушное тело до предела.       Но даже оно не способно также наполнить пустоту в её душе.

***

      Дети, что в надежде на спасение приходили в замок, обрели его, отправившись в свой последний путь на золочёных блюдах, укрытые сладким кремом или острыми приправами. Одни — нетронутые прекрасные белокурые ангелы, будто спящие на своём смертном ложе из фруктов и шоколада, другие утратили свой облик навсегда, обезображенные хрустящей золотистой коркой, их тонкие пальцы кажутся иссохшими обрубками, а вместо сгоревших волос почерневшие головы скрывает зелень и разноцветные ягоды.       Миниатюрная девушка смотрит на очередное подношение абсолютно равнодушно, задумчиво накручивая на палец прядь розовых волос. Её остекленевший взгляд не выражает, ровным счётом, ничего. Она неспешно опускается на стул, небрежным жестом поправляя идеальные складки платья. Слуга аккуратно стирает со щеки госпожи застывшую каплю шоколада, оставшуюся, видимо, с прошлой трапезы. Монофанни не помнит, откуда она взялась. Никогда не запоминает вкуса еды. Все эти причудливые водовороты сладости и горечи испаряются с её языка, стоит лишь поднести их ко рту, не давая насладиться ими сполна. Холодная тьма внутри наотрез отказывается принимать любой тёплый лучик, неумолимо гася его.

***

      Монстр приближается. В каждом своём отражении Монофанни видит, как его жадные черты уродуют её лицо — именно поэтому в огромном мрачном замке не встречается ни одного зеркала, а все оконные стёкла сделаны из плотного непрозрачного материала. Когда Монофанни была маленькой, тварь, нашедшая пристанище в её душе, всегда представлялась ей в виде гигантской заплывшей жабы с мерзкими глазами навыкате и огромным, растянутым в коварной усмешке ртом, из которого капает слюна и что-то омерзительно склизкое. Однако с годами, Монофанни добавляет в этот образ больше деталей. Например, сейчас она знает, что чудовище обожает плоть детей, каждую ночь грустно осматривает открывшуюся с вершины гор небольшую деревеньку, чьи обитатели только и существуют для того, чтобы угождать его прихотям, и пронизывает мрачным взглядом любого, кто посмеет приблизиться к нему. Хотя, в последнее время желающих стало явно мало — затравленные люди явно опасаются тревожить покой ненасытной тиранши. А ещё Монофанни отчётливо видит чёрную бездну глубоко в его ненасытном нутре.       Однако еда и существует для того, чтобы утолять самый примитивный голод?

***

      Одно неловкое движение — и идеальное блюдо с высоким бисквитным тортом падает на землю. Раздаётся короткий звон разбившейся посуды, и мраморный пол печально окропляет шоколадный сироп. Маленькая девочка испуганно вжимает голову в плечи, исподлобья глядя на непроницаемое лицо хозяйки. Ни одна черта не дрогает в нём, когда Монофанни ленивым жестом подзывает служанку и молча указывает на остатки белого крема. Едва малышка опускается на колени перед своей госпожой, та повелительно протягивает руки, осторожно касаясь кончиками пальцев сладкой массы в ладонях девочки. Остальные слуги потупили взгляды, изредка косясь на плотно затворённую дверь…       …Прежде чем хрупкое тельце служанки тяжело падает на пол, корчась в безмолвной агонии в попытке обнять себя обрубками рук, окропляя всё вокруг свежей яркой кровью. А Монофанни, пряча кинжал в рукаве, в очередной раз отмечает, что детская плоть удивительно быстро тает во рту.

***

      Тишина давно стала её привычным спутником. Тяжёлые дубовые двери теперь настежь распахнуты, ибо слуги, обычно запирающие их, недавно растворились в своём персональном аду в виде клубничного варенья и куриного бульона. Маленькая девочка едва держится на ногах от истощения, подавая хозяйке неизменные слоёные пирожные с вишнёвым джемом. Едва заметно кивнув, Монофанни отпускает служанку. Утерев подступившие к глазам слёзы, та убегает в свою комнатушку и тяжело опускается на грубый диван. Её младший брат радостно лопочет что-то и протягивает к ней руки. Юная служанка сидит без движения, держа ребёнка на коленях, пока её не накрывает длинная тень.       Огонь в камине горит необычайно ярко. Но даже его жаркие отблески не делают цвет прозрачных ледяных глаз Монофанни хоть сколько-нибудь тёплым. Сердце девочки трепещет от волнения, когда хозяйка делает шаг к ней.       — Подойди, — короткий, безжалостный приказ.       Служанка робко приближается, спрятав за спиной брата.       — Сегодняшний пирог был отвратителен, — скучающе протягивает Монофанни, лениво поигрывая прядью волос.       — П-простите, миледи… — шепчет девочка, смаргивая подступившие к глазам слёзы.       — Ну, что ты, я вовсе не сержусь, — тем же тоном отвечает госпожа и, приблизившись вплотную к не смевшей шелохнуться служанке, опускается на колени подле её брата.       — Потому что любое блюдо можно легко исправить, — просто произносит она, проводя изящной рукой по волосам доверчиво льнувшего к ней мальчика. Запоздалое понимание и страх безобразно искажают лицо девочки, когда Монофанни лёгким движением руки подзывает дворецкого и передаёт малыша ему, кивая головой в сторону кухни. Старик покорно кланяется, опустив глаза, и заносит над мальчиком нож, девочка разражается истерическими рыданиями, а Монофанни мечтательно предвкушает вкус крошечных голубых глаз.

***

      Время обеда. Вновь в большом зале поднимается суматоха, слуги мелькают по нему, стараясь как можно быстрее завершить приготовления. Их взгляды мечутся по пустому холодному помещению, не пересекаясь друг с другом. Однако взор каждого украдкой устремляется на главное сегодняшнее блюдо — небольшое, украшенное цветами из клубники и мяты, ложе с лежащим на нём прехорошеньким мальчиком. Его белокурые волосы как облако вьются над высоким лбом, а зияющую рану в груди прикрывает причудливо украшенный фруктами вишнёвый джем. Маленькая девочка плачет под столом, отчаянно заламывая обрубки рук. Монофанни молчаливо следует к столу, никак не обращая внимания на неё. И наполненный ненавистью детский взгляд никак не обжигает её.

***

      Есть. Поглощать. Уничтожать. Жадно глотать любую субстанцию, которую только способны преподнести верные пленные слуги. Насыщать монстра внутри себя, лишь бы только никогда больше не чувствовать этот обжигающе-холодный засасывающий водоворот мрака. Кидать в его чрево абсолютно всё, в надежде на успокоение. Кажется, именно так проходит её вечность?       Стол — единственная оставшаяся в целых мебель — заполняется едой лишь наполовину уже несколько дней, а настроение Монофанни портится прямо пропорционально этому течению времени.       Единственный источник звука в мёртвых стенах замка — степенный стук её лёгких шагов. Монофанни в который раз устремляет взгляд за мрачное окно. И огненные вспышки у подножья горы ей совсем не нравится. Девушка в очередной раз одаривает оставшуюся горстку слуг своим ледяным взглядом, прежде чем те спешно устремляются на знакомую до боли кухню.       Терпкий раздражающий аромат яблочного пирога лишь на мгновение притупляет чувство стремительно нарастающей тревоги.

***

      Чудовище протестует. И Монофанни не винит его в этом. Прошло совсем немного времени, однако деревня уже опустела. Совсем недавно последний человек вырвался из-под деспотизма зарвавшейся аристократки. Небольшая группка восставших людей подожгла подножье замка, и сейчас огонь стремительно распространялся вверх, сжирая всё на своём пути, совсем как вечный питомец Монофанни — ничем и никогда неутолимый голод. Слуги — старые, молодые — уже не придут по первому её зову, ибо давно разделили последний путь несчастных зажаренных заживо или сваренных детей. Однако чревоугодие мстит самым жесточайшим образом, не отпуская из своих липких объятий ни на минуту.       Воздух становится невероятно жарким, а Монофанни устремляет взгляд на собственные тонкие бледные пальцы. Чудовище в её груди одобрительно урчит. А девушка с невинной улыбкой кусает собственную плоть, невзирая на острую боль и потоки тёмной густой крови. «В конце концов, — наивно думает она, — здесь больше нечего есть!»       Безжалостные языки пламени легко выбивают прочную деревянную дверь, воспламенив её, будто старую бумагу. Они будто ехидно насмехаются над маленьким телом, подобно сломанной кукле скорчившимся на полу. На губах девушки — кровь, а выше левого запястья красуются обглоданные кости. Ледяные глаза торжествующе смеются, а затем затухают навек. Чудовище молчит. Оно не насытилось, нет. Просто бездна, так долго зиявшая в его душе, наконец, поглотила его полностью.