Береги её...

      Золотистое солнце медленно опускалось. Казалось, что оно погружается в соленую воду… Леви сидел на прохладном песке, глядя, как Ханджи возится с их трехлетними дочерьми-близнецами — Ровеккой и Эльзой. Её весёлый смех то и дело нарушал умиротворенную тишину океанского заката. Трудно было определить, кто из них больше ребёнок — мать или девочки. Чем больше капитан наблюдал за женой, тем больше погружался в свои воспоминания…

***

А ведь Кушель была совсем не похожа на Ханджи… От природы гордая и молчаливая — такой запомнил её сын. Но бедность, граничащая с кричащей нищетой, заставила ее цепляться за любую, даже самую унизительную работу. До сих пор Леви помнил, как Кушель, с трясущимся от еле сдерживаемых слёз подбородком, запирала его в вонючем чулане, чтобы не смущать своего очередного клиента…       Из-за ветхой, прогнившей двери Аккерман слышал, как мужчина, — каждый день новый, — договаривается с его матерью о цене ее физических услуг. Часто такие переговоры заканчивались звонкой пощёчиной, которую давал ей пришедший, посчитав плату слишком высокой. После сеанса, едва клиет покидал дом проститутки, Кушель спешила открыть кладовку, где прятала маленького сына. Тот, несмотря на юный возраст, замечал, что после такой «работы» она выглядела все более уставшей и несчастной.       — Мама, — как-то спросил Леви, — Почему ты запираешь меня? Разве я всегда в чем-то виноват? Услышав это, женщина не выдержала и расплакалась. Её худые плечи то и дело вздрагивали, а густые черные волосы полностью скрыли бледное лицо. На вопрос она так и не ответила.

***

Еды никогда не хватало. В памяти Аккермана на всю жизнь отпечаталась голодная боль в животе, словно связывающая в сотни узлов внутренности… Максимум, что Кушель получала в неделю было несколько покрытых толстым слоем ржавчины монет. Конечно, на эти деньги ничего более-менее съедобного купить невозможно. Но иногда им везло, и мать успевала отхватить на базаре немного горьких кореньев. Их можно было сварить и кое-как наполнить желудок. Подземный город просыпался очень рано. За пищу с самого утра шла ожесточенная борьба. В таких условиях Кушель научилась браниться, драться, кричать — это было единственным способом выжить в мире, полном насилия, цинизма и грубости. Еду, что она с таким таким трудом доставала, отдавала сыну, а сама не успевала к ней притронуться.Сейчас Леви проклинал себя за то, что съедал похлебку без остатка, не догадываясь, что по ночам мать рвало от отсутствия питания…       Постепенно из-за постоянного голодания и недостатка солнечного света её красота начала увядать, как и без того хрупкое здоровье. Всё больше времени Кушель проводила в странном полузабытьи на кровати, кишащей клопами. Гораздо позднее капитан узнал, что это были симптомы страшной болезни, которая унесла в могилы сотни жителей катакомб… Мать просыпалась реже и реже. Но, на два или три часа открыв глаза, она всегда находила силы улыбаться и разговаривать с ребенком… Работать Кушель больше не могла. Да что там — она и встать толком была не в состоянии. В те последние дни пятилетнего Леви терзали страшные предчувствия, хотя он и не понимал, ЧТО должно было случиться вскоре. Мальчик просто видел, как сильно впали у женщины щеки. Какими тонкими стали руки, а лицо превратилось в белую восковую маску. День ее смерти он почти забыл. Помнил только мрачную фигуру Кенни, который увел его из дома, где крепчал запах разлагающейся плоти…

Могла ли Кушель предположить, что ее сын станет солдатом? Что женится на той, кого безумно любит, что его дети будут расти вдали от подземной помойки?..

***

Размышления Леви прервала Ровекка. Подбежав к отцу, она улыбнулась во весь широкий рот. Раньше он и не замечал, как его дочь похожа на Ханджи — та же каштановая шевелюра, карие глаза…       — Береги ее, — вдруг сказал он, — Мать у тебя одна.