Успокоительное

      Убил бы. Правда убил бы. Голыми руками.       — Майки! — и как бы громко ни рычал, ни кричал, лишь от произношения этого проклятого имени раздражение нарастало ещё выше, чем собственный голос. — Ты меня уже задр-рал!       — Да ладно тебе! — а тот, мерзкий гадёныш, понимал, что если вздумает прекратить скрываться за боксёрской грушей, то это будут последние, визгливые, ненавистные до мозга костей выкрики, которые слетят с его ещё не проколотой глотки. — Я же ничего такого не сделал!       — Скажи это моему кулаку! — и Раф показывал его, сжимая так сильно, чтобы ногти болезненно впивались в кожу, вот только он показывал свою угрозу не брату, а мешку с песком; наклонился вбок, а Майки качнулся назад. — Зар-раза, выходи оттуда!       И ничего в ответ не получил: один надоедливый скулёж — последняя капля надежды на чудное спасение, которое тот никогда не получит. Потому что после этой разборки, кроме него, никто в живых не останется.       Воспоминания так и лезли в голову, как склизкие тараканы. Это была очередная выходка. Это была хитрая рожа, с которой тот смотрел на него.       Кожа на костяшках натягивалась. Предплечья тряслись. Плечи напрягались.       Он уже начинал топтаться на месте.       Убьёт! Точно убьёт!       — Живо!       — Нет! — а тот ещё имел наглость схватиться за грушу, и толкать тушу в его сторону, орать на всё додзё, — Ни за что! — правда надеялся, что его кто-то мог спасти? Напрасно это было; очень и очень напрасно. — Ты же меня сожрёшь!       — И пр-равильно сделаю! — махал мешком, как быку красной тряпкой; не видел дурацкого лица, он ничего не видел! — Пр-рекр-ратипр-рятаться! Чёр-ртовтр-рус!       — Я трус в целях безопасности!       И эта сволочь ещё называла себя чемпионом Битвы Нексус?! Какое же это было позорище!       Он бросался вправо — тот бросался влево.       Он двигался вперёд — груша двигалась на него.       Цепочка тряслась так же звонко, как скрипела его челюсть.       Уже не знал, куда стоило себя деть.       Не дышал, давил углекислым газом на лёгкие; напрягал живот, руки, лоб.       Ломал себе пальцы.       Ничто не избавило бы его от этого гнева, ничто...       Точно.       Рафаэль опустил руки. Мускулы конечностей расслабились — он расслабил грудь. Выдохнул судорожный, шумный, долгий, как его занятие, гам.       Выпрямился.       Дотронулся до ремня, оттянул от пластрона ткань. Достал телефон.       На момент яркий свет небольшого экрана ослепил зрение, тем не менее это нисколько не помешало воспроизвести давно выученную наизусть комбинацию. Приблизил телефон ближе к лицу. Фотографию.       Это была картина, которую ему случайно удалось узреть сегодня, поздним утром: блаженно сомкнутые глаза, как будто возлюбленный жмурился без натуги; малость и просто так открытые губы. Щекой тот упирался в подушку, вскинув голову вверх. Обнимал подушку, пряча руки под пушистым чехлом. Одеяло было скомканное, как он помнил, и свисало с краёв кровати, касаясь пола; оголяло плечи и одно согнутое колено. И свет настольной лампы очерчивал каждую, маленькую складочку; каждую неровность: туловище, ноги; изогнутая форма.       И он, потерявшись в собственных мыслях, лишь больше углублялся в память.       Как только Леонардо тягуче вздымал грудью, вокруг того всё на момент оживало; ткань наволочки еле заметно колыхала; одеяло шелестело; безмолвие наполнялось гамом: таким сладким — в те долгие минуты тому явно снился приятный сон. Согревался румянец на щеках.       Такая картина никогда не могла надоесть.       Раф уже слышал тихий шум — сдавленный выдох: Лео вдруг проснулся. Действительно, зажмурившись, тот отвернулся к мягкой подушке; принялся тереть спрятанное лицо о воздушный чехол. Поднимал плечи, пальцами сжимал пух. Протяжно зевнул. Медленно разлепил глаза.       И он беспрерывно пялился на возлюбленного, и возлюбленный уже искал его сонным взором. Когда их внимания встретились, тот широко, но несильно ярко улыбнулся и еле отчётливо пробормотал:       — Раф?       Нет. Сейчас прозвучал слишком неприятный голос.       Он встряхнул головой вверх. Микеланджело, которого чуточку упустил из виду, руками вцепившись в его грушу, выглядывал из-за неё. Выглядывал ошарашено:       — Ты чего?       — А? — прищурился; всё забыл. — Что?       Потупился. Чем они сейчас занимались?       Кожа на тыльной стороне кисти мало побаливала.       Уголок рта дёрнулся:       — А-а, — сомкнув глаза, наморщившись, повернул голову прочь от брата, — точно.       Взор ещё раз опустился на фотографию. Эти премило сомкнутые глаза о чём-то ему шептали.       — Ну да, — он несколько раз кивнул; заблокировал экран, засунул телефон обратно в карман ремня. — Ладно, — покосился на Майки, — ты прощён. Забыли.       И развернувшись, Рафаэль направился к выходу из зала.       Уж в очень хорошем настроении он пребывал сегодня.