Я тоже

Первое, что чувствует Широ, когда приходит в себя – холодящее затылок дыхание кондиционера, сопровождающееся мерным гулом. Он знает этот гул. И знает эту узкую койку – хотя сам он здесь никогда раньше не был, за время, проведённое в слиянии с Чёрным, он узнал все его секреты, и теперь без труда понимает, что находится в крохотной комнате над кабиной. Она совсем небольшая, с низким потолком, едва вмещает в себя кровать и скрытый за неприметной панелью санитарный отсек, который язык не поворачивается назвать ванной, но Лев и не задумывался, как отель. Удивительно одно уже то, что в них вообще предусмотрено место для отдыха пилота. Широ осторожно переворачивается, чтобы не свалиться, пытается подтянуть одеяло повыше – и не может, потому что рука его не слушается. Вернее, не так. Потому что у него нет руки. Минуту он смотрит на то место, где раньше был протез, и не может осознать, что вместо него теперь остался только металлический крепеж. Вопреки всякой логике он снова пытается поднести несуществующую руку ближе к лицу, и лишь через несколько мгновений понимает, что делает. Тогда он нерешительно трогает плечо человеческими пальцами, оглаживает непривычно грубый металл, будто в нём кроются какие-то ответы. Широ ничего не чувствует, и только обрывки воспоминаний отдаются в висках пульсирующей болью. Он сухо проглатывает комок в горле и медленно поднимается с кровати. На это уходит чуть больше времени, чем он рассчитывал – тело неожиданно отзывается волной протеста на любое движение, и несмотря на то, что он только что проснулся, на него наваливается чудовищная усталость. Но он всё-таки поднимается, придерживаясь рукой за стену и едва не задевая потолок головой, и преодолевает несколько мучительно длинных шагов до санитарного отсека, где долго и жадно пьет воду прямо из-под крана. И только после этого Широ замечает свое отражение в небольшом зеркале над раковиной. Как и с рукой, он даже не сразу понимает, что именно он видит – лишь когда отражение моргает вместе с ним, отшатывается вместе с ним, широко распахивает глаза вместе с ним, он осознает, что смотрит на себя. Слишком ошарашенный своим видом, он не замечает, как в отражении за ним появляется ещё один силуэт, зато замечает, когда у него на талии смыкаются чужие руки. Кит прижимается к его спине, устраивает у него на плече подбородок и молча ловит в зеркале его взгляд. Серьёзный, напряжённый. – Белые, – растерянно говорит Широ, как будто Кит мог этого не заметить, и поднимает руку, опасливо касаясь своих волос – теперь абсолютно бесцветных, как и чёлка. Затем так же несмело проводит большим пальцем по брови и хмурится. – Тебе идёт, – серьёзно и, кажется, искренне говорит Кит. Широ слабо улыбается в ответ и хмыкает, разворачиваясь, чтобы больше не смотреть на себя – слишком непривычно и слишком много новой информации сразу, слишком много потрясений. Кит не размыкает объятий – оставляет руки чуть выше его бёдер и делает шаг вперёд, когда они оказываются лицом к лицу. Широ хочет обнять его в ответ и снова сначала пытается сделать это рукой, которой нет. – Мне надоело приходить в себя с новой причёской, – шутливо жалуется он. – Каждый раз, когда что-то происходит… Это месть от мироздания за то, что меня никогда не разыгрывали в Академии? – Возможно, – Кит сам поднимает руку, сам зарывается пальцами в его длинную челку, отводя её назад, проводит по затылку и останавливается на шее. Широ вздыхает, подается навстречу невесомому прикосновению и задерживает взгляд на шраме на щеке Кита. Это не самый страшный шрам из тех, что он видел – даже на плече у Кита после испытания Клинков остался гораздо более отчётливый и пугающий, – но от его вида у Широ по позвоночнику проходит ледяная волна ужаса. Перед глазами возникают новые воспоминания, и он шумно втягивает воздух. – Тебе больно? – шёпотом спрашивает он, поднося руку к лицу Кита, но не решаясь дотронуться. Кит отрицательно качает головой, ловит его запястье и сам прижимается к нему щекой, прикрывая глаза – длинные ресницы кидают глубокие тени на его лицо, и он выглядит таким же уставшим, как чувствует себя Широ. – А тебе? – так же тихо спрашивает Кит, глядя на него из-под ресниц и по очереди бережно касаясь его плеча, его шеи, его переносицы. Это не вопрос, понимает Широ, когда Кит мягко улыбается и кончиками пальцев очерчивает его шрам. Это и есть ответ – попытка объяснить, что он чувствует, на наглядном примере. Широ со вздохом опускает голову, утыкается лбом в его лоб. Кит обнимает его крепче – стискивает майку у него на спине так, что она неприятно натягивается на груди, вжимается в него всем телом, зажимает между собой и раковиной, острый край которой больно впивается в поясницу. Плевать. Широ зарывается носом в его волосы и прикрывает глаза. Бешеная пляска воспоминаний в голове на время замедляется. Они не теряют яркости, не становятся менее жуткими, но на мгновение становятся терпимыми. На мгновение их все заглушает одна-единственная фраза. Широ слышит её так чётко, словно это и не воспоминание вовсе – словно Кит на самом деле сейчас снова её повторил. Сердце подскакивает к горлу, переворачивается, болезненно сжимается и бьется часто-часто. Кит чувствует это – отстраняется, недалеко, но достаточно, чтобы встревоженно заглянуть в лицо. – Кит, – Широ мягко улыбается, снова гладит его по щеке. – Я тоже. – Что? – Кит непонимающе хмурится, и Широ слегка приподнимает его лицо за подбородок, почти теряясь в том, как Кит вдруг понимающе широко распахивает глаза, как приоткрывает рот в удивлённом вздохе. – Я тоже люблю тебя, – выдыхает Широ ему прямо в губы, и коротко целует в уголок рта. Кит не даёт остановиться на этом – то ли всхлипывает, то ли просто влажно смеётся, и почти вешается ему на шею, целует сладко и горячо, долго, нежно. – Я знаю, – говорит он. У него блестят глаза, но он улыбается и снова тянется за поцелуем, и Широ не может – да и не хочет – ему отказывать. Никогда. И ни в чём.