rains under the ribs

      У Чана под рёбрами уже далеко не весна и даже не лето. Там холодные зимние заморозки и осенние проливные дожди, которые не хотят останавливаться. Просто идут-идут-идут, не переставая, словно у Бана есть силы терпеть все те ураганы, в которые эти дожди со временем превращаются. Словно есть на это желание.       Чану не больно – ему все равно. Все равно на крики родителей и слова о том, что его жизнь закончится где-то на стройке, где он умрет от удара кирпичом (с таким состоянием бы не отказался), все равно на просьбы психолога перестать цепляться за прошлое. Единственный, на кого ему вообще не все равно – Чонин. Чонин вообще лучшее, что с ним за 20 лет отвратительной жизни случалось.       Ян милый такой, примерный зефирный мальчик с вьющимися из-за влажности волосами и яркой солнечной улыбкой, из-за которой внутри все приятно сводит. Чонин – это джинсовый комбинезон с белой футбокой, опущенными лямками и слегка потрепанными синими кедами. Это очки с фальшивыми стёклами и полароидный фотоаппарат в длинных тонких пальцах. Ян Чонин – его этакое небольшое спасение, отдельный мир, который ни с кем делить не хочется. А, собственно, и не надо.       Чонин ещё понятия не имеет о всех прелестях взрослой жизни, да и о том, как эти прелести избивают. У него пока только коллекция из полароидов на стене, аниме и дорамы в закладках на ноутбуке и смех каждый день такой, что ненадолго тот ливень под рёбрами прекращает.       А ещё Чонин целует в щеку так по-детски, смущенно жмурясь, из-за чего походит на котёнка, а после обнимает, кладя голову на чужое плечо, шепча, что все будет хорошо. Что он, Чонин, Бана от всего мира защитит, и не даст этому миру на нем отыгрываться. Просит больше не ранить себя, потому кожа на руках уже в рубцах, потому что на ногах нет живого места, потому что душевные раны не закрываются. Просит шепотом, на ухо, прижимаясь ближе, в объятиях сжимая крепче. Просит быть с ним, верить ему, что все это однажды пройдёт, минует как плохая осеняя погода, как самые холодные зимние дни. Говорит, что однажды и у Чана там, под рёбрами, будет весна расцветать, заставляя старшего улыбаться постоянно. Чонин говорит, что каждую его улыбку запечатлеет на пленке, чтобы точно-точно не забыть.       У Чонина этой плёнки много. Чан знает – своими глазами видел.       Вообще-то, ему верить хочется. Но боль, та самая, которая когтями грудную клетку рвёт на куски, заставляя задыхаться, слишком сильно давит, душит, не давая даже мысли о просвете промелькнуть. Или даёт, но лишь в те секунды, когда Чонин вот просто так смеётся, сидя в чужих объятиях и разглядывая чужие пальцы, переплетает их со своими, сгибает каждый по отдельности.       Чонин – ребёнок, которого от страшного и взрослого мира необходимо защищать. Даже если у него переходный возраст должен бы уже в голове играть. Необходимо беречь этого ангела от этой боли. Ее Чан может забрать себе, потому что его руки испытали все удары жизни сполна. Потому что бинты стали уже более, чем привычным аксессуаром. Потому что Бан Чан старше, в конце концов, а старшие обязаны младших беречь, верно? Именно это он и будет делать.       Он хочет сохранить этого зефирного мальчика, потому что таких людей в мире по пальцам пересчитать, а встретить их шанс один на миллион. И невероятная удача, что Чан его нашёл. Точнее, столкнулся с ним в аптеке. Бан пришёл за бинтами – Ян за лекарством от аллергии. Как выяснилось, у ребёнка аллергия на ромашки, что, кстати, действительно жаль, ведь если бы можно было бы, именно их Чан бы и подарил.       Вместо этого на очередную небольшую годовщину знакомства (хотя Чонин по-детски дует губы и исправляет на «отношений») дарит коробку любимых конфет и пару альбомов любимых групп – они аккуратным рядом стоят в шкафу в порядке камбэков. У Чонина вообще комната эстетичная, в белых и бледно-желтых тонах.       Бан вымученно улыбается, когда приходит домой и на него накидываются с вопросами о том, где он был. Хочется ответить «в раю», но думает, что, пожалуй, в раю не так приятно – там нет этого ангела. Ян Чонин, наверное, был специально послан в этот мир, чтобы скрашивать чёрные и серые будни. Хотя у Чана они ещё и в ярко-алых тонах, в кровавых разводах в тёплой воде и острых лезвиях, которые очень кстати лежат в выдвижном шкафчике в ванной. Отмывать кровь с бортов уже даже не пугает. Уже даже все равно, если узнают.       Он пропускает пятый подряд сеанс у психолога, думая, что не может человек, у которого точно есть проблемы, решать точно такие же трудности других. Просто не может. Так что с утра телефон даже падает из-за вибрации – на экране 8 пропущенных от врача, три от матери и 12 сообщений от Чонина. Чонин: Хен, ты встал? (6:34) Чонин: Надеюсь, что нет, – ты вчера поздно лёг! (6:34) Чонин: Прошу, ложись раньше – ты вредишь здоровью. (6:35) Чонин: Хотя, у тебя его и так нет :< (6:35) Чонин: Потому что хен балда и не понимает того, насколько прекрасен!! (6:35) Чонин: А, точно, писал, чтобы пожелать доброго утра, ведь я уже встал! (6:36) Чонин: Собираюсь в школу – Феликс написал, что нас подвезёт Чанбин-хен. (6:36) Чонин: Так мило с его стороны, правда?(6:36) Чонин: Но я рад, что ты не водишь машину – сидеть с тобой в автобусе, держась за руки и разговаривая, смотря в глаза, куда приятнее. (6:38) Чонин: . . . БОЖЕ, ЗАБУДЬ, ЧТО ТЫ ЭТО ВИДЕЛ, ГОСПОДИ, ПРОСТИ, Я НЕ ХОТЕЛ! (6:43) Чонин: Я знаю, что ты не очень любишь подобное. Прости, пожалуйста :( (6:43) Чонин: Ладно, я убежал в школу. Напишу за пять минут до звонка с последнего урока ! (6:45)       Выдыхает, бормоча «ну что за ребёнок» и кладя телефон обратно. Цыкает из-за вспыхивающей боли в запястьях – Ян прав – новые порезы закрываются дольше и болезненней.       Он бросает взгляд на часы, видя там примерно час дня. Давно он так долго не спал, конечно. У Чонина последний урок через два часа кончается, а значит, что ещё два часа проживания бесполезной жизни начинаются. У Чана эта жизнь вообще смысл обретает только тогда, когда Ян рядом.       Потому что если Чонин – чистая эстетика солнечного в любом ее проявлении, то Бан – истинное олицетворение боли. Его жизнь – пара бинтов в комоде, подработка в баре в ночную смену, напульсники и длинные рукава, чтобы скрывать порезы, и абсолютное безразличие к тому, что с ним происходит. Кажется, даже броситься под поезд такой плохой идеей не кажется, если бы не то солнечное «но». Он, кстати, ещё не определился с тем, настолько это «но» большое. Видимо, очень, ведь Чонин научил буквально задыхаться от любви, но в хорошем смысле. Когда ее так много и она такая мягкая, что ты просто растворяешься в ней.       Если бы его попросили описать Яна тремя словами, то это были бы: ангел, солнце и спасение. Просто, банально, но точно. А если скажут, что ангелов не существует, просто ответит, что они не знают этого парнишку в потрепанных кедах и фотоаппаратом для полароидов в пальцах. Ну или просто назовёт их идиотами.       Возможно, конечно, это просто Чан не видит в нем ничего плохого, ведь именно у Чонина его сердце, которое, казалось, после такого количества боли любить просто не способно. Оказалось, ливни и метели под рёбрами ещё не добрались до сердца – они пока только дышать мешают. Жить, конечно, тоже, но, раз Бан пока ещё не лежит в гробу с букетом в сжатых пальцах, значит, что-то умереть не даёт. Чан упорно верит, что это благодаря младшему. Чонин: У меня скоро кончится урок! Скоро буду у тебя! (15:22)       Бан старательно заматывает новые порезы, чтобы юношу не пугать. Они, конечно, кровоточат, да и в комнате неприятный металлический запах крови, но думает, что Ян не заметит, – боль уже настолько пропитала эти стены, что вряд ли уже когда-нибудь из них пропадёт.       Чонин приходит с приготовленным на двоих обедом, надутыми щеками ( как выяснилось – из-за Феликса. Тот поехал домой с Чанбином, а не с ним) и все такой же солнечной улыбкой.       Он фотографирует, фотографирует, пока пленка не кончается, и замирает на секунду. Один-единственный кадр, но Бан улыбается. По-настоящему, искреннее, радостно. Пусть и слабо, но по-настоящему, а не вымученно.       У Бана в глазах немой вопрос, когда Ян обнимает его, утыкаясь носом в шею. Тот лишь мотает головой, опять говорит о том, что любит. О том, что рядом, что вылечит его от боли. А Чан. . .       Чан думает, что ради этого зефирного мальчика можно ненадолго, но дать осенним дождям под рёбрами утихнуть.