Круговорот

Смерть боится засыпать. Он лежит в зыбкой, неплотной темноте Могильника, чувствуя себя сердцевиной, самой сутью этого места. С правого бока горячо прижимается Рыжая. Она уже давно перебралась из своей кровати в его, и теперь спит, обнимает обеими руками, греет и успокаивает ровным дыханием, но Смерть все равно старается не уснуть. Когда он был совсем ребенком, он спал практически все время, и тогда ему было хорошо. Он мог бегать по длинным, освещенным мертвым холодным светом коридорам. Иногда он видел людей, просто смотрел в их лица и убегал, не зная, что делать дальше. Потом, позже, его пробуждения повторялись все чаще и чаще, и он с отчаянной ясностью начал понимать, что всю свою жизнь пролежал в кровати в пустой белой комнате, облепленный кучей проводков и датчиков. К нему стали приходить. Его учили говорить и мыслить, и первым вопросом, который он задал, было: «Кто те люди в моих снах?» Может, думал Смерть, это его близкие – те, кто должен был ими быть. Но оказалось, что это были просто пациенты, и все они сейчас мертвы. Он провел в больничном отделении много лет. Вскоре он узнал, что это место называют Могильником те, кто живет вне его безжизненных стен, в Доме, узнал и поразился точности названия. Смерть продолжал видеть сны, после которых умирали люди, но это происходило все реже, а ему все больше нравился этот мир, живой, в котором он мог видеть одни и те же лица постоянно. Одно только это казалось для Смерти чудом. А потом в его жизни появилась Рыжая, как внезапный огненный вихрь, ворвалась и разбудила его окончательно, обосновавшись в его палате, таская ему апельсины, цветы и амулеты, рассказывая бесконечные истории о том, что происходит за дверью. Смерть жадно слушал ее. Врачи-Пауки говорили, что он не встанет еще долго, если вообще встанет. С того времени Смерть боится видеть сны. Приближение каждого он чует за несколько дней, и сегодня – как раз та ночь, в которую… Смерть не хочет засыпать сегодня, но размеренное дыхание Рыжей и запах травяного мыла от ее волос убаюкивают, и вот уже Смерть идет по одному из коридоров Могильника. Он смотрит на запертые двери и ведет по стене раскрытой ладонью – пальцы скользят по бледно-зеленой краске и проваливаются в тех местах, где стена становится дверью. Его ждут сегодня в самом конце коридора, после поворота, последняя дверь налево. Смерть на ощупь считает проемы. Он надеется, что тому, кто находится за дверью, он принесет покой. Еще три двери. Поворот. Еще две, и его – последняя. Смерть поворачивает круглую прохладную ручку и входит. Он надеется увидеть там умирающего, страдающего от боли, для кого его приход будет в радость. Но койка пуста, а около окна, спиной к нему, стоит парень и смотрит за стекло. – Ты Смерть, – говорит он, и в его голосе чудится улыбка. – Откуда ты знаешь? Никогда в его снах не было такого, чтобы человек заговорил с ним. – Рыжая много рассказывала о тебе. Я даже хотел зайти, но потом подумал, что раньше времени не стоит, – парень нервно усмехается. – Но раз ты, наконец, пришел, я хотел бы сделать тебе подарок. – Подарок? Мне? – Тебе, – кивает он. – Кажется, я знаю, что тебе нужно. Кажется, я даже могу тебе помочь. – Кто ты такой? – спрашивает Смерть. На парне никаких опознавательных знаков, самая обыкновенная пижама Могильника, точно такая же, как на нем самом. – Леопард. Если тебе это о чем-нибудь говорит. Смерть тихо ахает и пятится. Он надеется, что сможет сейчас выйти из палаты, убежать далеко и переждать где-нибудь до утра, а утром его обязательно разбудит обход. Пятками он наталкивается на порожек, но не может переступить. Как вампир, только наоборот: не выйти, пока его не отпустят. – Я тебя знаю, – говорит он. – Это ты нарисовал для меня бегущую крысу в блокноте. Смерть вспоминает, как Рыжая однажды принесла ему толстый блокнот в обложке с яркими кислотными разводами, изрисованный от первого до последнего листа. Если быстро-быстро его листать, то лежащая на спине полудохлая крыса сначала поднималась на лапки и начинала бежать, а потом весело танцевала, нацепив на шею связку из черепков. Это было куда лучше обыкновенных мультфильмов, которые он смотрел иногда, несравнимо лучше, это было самым настоящим волшебством. А теперь Леопард должен умереть. – Закрой глаза, – говорит стоящий у окна, и Смерть послушно опускает веки. Теперь он может только слушать, и он слышит поскрипывание половиц и медленно приближающиеся шаги. Леопард подходит и останавливается напротив него, пальцы касаются лба и отбрасывают назад волосы. – Я всегда знал, что смерть не может быть некрасивой, – бормочет он, но тут же прерывает себя. – Пойдем, у нас мало времени. Дай мне руку! Он сам берет Смерть за руку и осторожно ведет за собой. – Только не открывай глаза, – говорит Леопард. – Ни в коем случае не открывай. Смерть чувствует, как его усаживают на кровать, как прогибаются под ним пружины матраса, слышит, как щелкает выключатель настольной лампы. В закрытые глаза ударяет свет. Он слышит шуршание толстой бумаги и шорох карандашного грифеля. – Ты рисуешь меня? – спрашивает Смерть. – Нового тебя, – отвечает Леопард не сразу. – Как это? – в груди волнительно сжимается. – Ты подаришь мне смерть, а я тебе – жизнь. И я стану у тебя последним. Ты знаешь, я ведь давно готовился, – усмехается он, и Смерть чувствует страх. – Рыжая говорила, что ты знаешь, когда к тебе придет сон, ты тоже готовишься к нему заранее… Леопард замолкает, и тогда слышно только быстрое шуршание карандаша – а потом снова начинает говорить, и Смерть буквально впитывает каждое слово, произнесенное нараспев. Рассказы Рыжей о Доме оказались лишь бледным подобием рассказов Леопарда. Тот рассказывает о классах, комнатах, общих коридорах и таинственных закутках, о стаях и их вожаках, о таинственных древних надписях на стенах, которые уже никто и никогда не прочитает, о странных животных и сказочных существах, обитающих на тех же стенах и затаптывающих эти надписи. О том, как каждый член каждой стаи отыскивает свое место под солнцем и греется в его лучах, подстраивается под найденное и живет, вплетая себя в Дом, в летописи на стенах, в постоянно движущийся круговорот. – Я думаю, это знак, что мы встретились, – говорит Леопард уже обычным голосом. – Тот, кто убивает взглядом, и тот, кто дарит взглядом жизнь. Не думай обо мне, я бы все равно скоро умер, я чувствую это, а теперь я хотя бы знаю, что кто-то придет на мое место. Держи. В руки Смерти тычется свернутый в тугой рулон лист бумаги, обмотанный чем-то тонким, но прочным. – Спасибо, – говорит он пересохшим горлом. – И тебе. Не смотри, пока не проснешься. А сейчас можешь открыть глаза. Уже почти утро, открывай! Смерть с огромным усилием поднимает веки. Прямо напротив него прозрачные, светло-желтые глаза с черным пятнышком зрачка посередине. – Подъем! Подъем! – слышит он громкий голос будто издалека, и желтые глаза начинают тускнеть. Когда Смерть просыпается, Рыжей нет рядом. Она сидит на подоконнике и выжидающе смотрит на него. Смерть хочет вытащить из-под одеяла руку, чтобы потереть глаза, но в ладони до сих пор зажат свернутый лист, перемотанный ниткой с нанизанными на нее крысиными черепками. Вдвоем с Рыжей они торопливо развязывают узел и смотрят на рисунок. До обоих доходит одновременно. Смерть улыбается, когда у Рыжей начинают дрожать губы. На рисунке – Смерть в темных, закрывающих почти пол-лица, очках.