Я поведу

Когда Тони соглашался на танцевальную репетицию, он рассчитывал на одно, а получил... другое. Ну, знаете, все эти жаркие латиноамериканские движения, задирающиеся юбки, страсть. Представить красавицу Наташу в откровенном наряде, выплясывающую сальсу или бачату – раз плюнуть. Представить самого себя в роли ведомого – это что за нахрен? – Это что за нахрен? – повторяет Тони, когда их временный тренер, лучезарно улыбаясь, объявляет о тандеме Стрэндж-Старк. И дело вовсе не в гендере. За свою насыщенную жизнь Тони с кем только не танцевал – и на сцене, и в койке, само собой, – но латина требует яркой отдачи, жадных взглядов, почти секса на паркете. И всё это вот – с хмурым самовлюбленным Стрэнджем? Тони сам нарцисс, но подвижный и искрящийся. Он никогда не тушевался на танцполе, вёл уверенно, смотрел вожделенно, касался чувственно. Теперь всё псу под хвост. А начиналось ведь довольно занятно. Наташа и Брюс объявили о помолвке ещё чёрт знает когда, что было предсказуемо, но про стилистическую свадьбу умолчали. И вот, пожалуйста, получите – распишитесь. Будущие супруги, кстати, уже начинают двигаться под музыку в самом центре зала для репетиций. До церемонии остаётся достаточно времени, но Наташа не собирается доверять мужской части их команды, вещающей наперебой, мол, нам хватит и одного дня тренировок прямо перед бракосочетанием. Она могла бы положиться только на Брюса, но он и так жених, поэтому что вышло, то вышло. Стив, пытаясь укротить свои бесконечные мышечные пласты, топчется рядом с Шэрон. Барнс вовсю кружит какую-то девицу. Где-то на периферии мелькает Клинт. Стефан опаздывает. Тони злится. Дабы отвлечься от вселенского разочарования, что наполняет его от макушки до самых пят, Тони наблюдает за движениями Брюса и Наташи. Прекрасная русская лиса, не иначе: каждое её прикосновение, шаг, оборот кричат о хитрости и соблазне, будто Романофф хочет сначала трахнуть, а потом обокрасть или убить. У Брюса дела обстоят похуже. Он чем-то напоминает Стива, но, лишённый почти любого рельефа, кроме извилистой коры больших полушарий, Беннер не выглядит настолько же комично. Скорее слегка неуверенно и чуть-чуть нелепо. Он то и дело бросает взгляды в зал, подавая сигналы бедствия, но локаторы Тони остаются к нему глухи. Решил жениться – вот и мучайся. Истинное удовольствие получают только Барнс и, пожалуй, Бартон, танцующий с Сэмом. Первому наплевать на стиль танца: вся его кошачья натура позволяет двигаться легко и соблазнительно. Второму просто наплевать, несмотря на внимание со стороны. Сэм, правда, с завистью поглядывает на Барнса, и Тони не может точно утверждать, кому эти чувства адресованы: барышне или её партнеру. Ещё несколько минут незамаскированной слежки подтверждают неприятные опасения. Делая мысленную пометку не садиться на диван, где побывали задницы Барнса и Сэма, а также разместить спальни этих двоих как можно дальше друг от друга, Тони переводит взгляд на часы. – Прошу прощения, – раздаётся бархатный, извечно самодовольный голос Стефана, – был вынужден задержаться. Взгляд Тони отрывается от циферблата и взлетает к чёрным зауженным брюкам. Слегка зависает на металлической пряжке ремня, отливающей серой сталью. Поднимается от пуговицы к пуговице, которые, как и сама рубашка, чёрные под стать низу. Расстёгнутый ворот демонстрирует молочную кожу и выпирающие ключицы. Челюсть Тони решает проверить, как поживают его собственные туфли, а потому устремляется прямо к полу. Высокий, статный, с закатанными до локтей рукавами. Пылающий самоуверенностью. Жадно смотрящий. Чёртов Стрэндж. Горяч. Как Ад. – Рада, что вы пришли, – произносит тренер, возникая будто из-под земли и улыбаясь так, словно от неё питается каждая электростанция Нью-Йорка. – Теперь мы можем начать? – Если Старк уже закончил ощупывать меня взглядом, то да, не вижу причин медлить, – спокойно отвечает Стефан, чуть скривив губы в усмешке. Серые глаза игнорируют присутствие дамы и в упор смотрят на Тони. – Слишком много на себя берёшь, – отрезает тот и титаническими усилиями заставляет себя не отворачиваться и не передёргивать плечами. Хочется сбросить странное наваждение. Что-то терпкое кружит в воздухе, оседая горячим пеплом на самом дне желудка. Или ещё ниже. Тренер предпочитает не заметить их переругиваний, а потому мягко подталкивает будущих партнёров – по танцу, разумеется, по танцу – ближе друг к другу. – Встаньте в первоначальную позицию, пожалуйста, – воркует она, оказавшись позади Тони. – А почему это ты ведёшь? – шипит он сквозь зубы, буравя Стефана взглядом. – Ответ настолько очевиден, что я не стану утруждаться разъяснениями. Тони громко фыркает, как необъезженный жеребец – так себе метафора, да, – но всё же кладёт руку на плечо. Чёрная рубашка весьма приятна на ощупь, а горячая кожа под ней пульсирует (или, что вероятнее, сердцебиение Тони грохочет в самых кончиках пальцев). А вот пальцы Стефана, в свою очередь, опускаются на талию, прижимая ближе. – Не слишком ли... – Нет. Тони скрипит зубами. – И это ты мне ещё что-то говорил про эго? Стефан улыбается одним уголком губ, выглядя при этом слишком... напирающе. Слишком хищно. Словно всю болтовню Тони пропускает мимо ушей, следя лишь за движениями дерзкого рта. – Вам придётся чередовать шаг на два-один-два, затем... – начинает тренер, но её перебивает бархатный голос: – Это лишнее. Я умею танцевать, все необходимые движения покажу сам. Если у нас возникнут проблемы, – Стефан, наконец, впервые за свое пребывание здесь переводит взгляд на даму, – будьте уверены: мы с удовольствием к вам обратимся. Он выглядит обольстительно, а говорит так, словно из его рта льются не слова, а сладкая и тягучая патока. Тони в недоумении смотрит на знакомое-незнакомое лицо и старается вспомнить, не принимал ли чего накануне. Даже старая добрая марихуана покоится на дне пузатого сейфа – просто н/з, честное слово, – а для спиртного рановато. По меркам окружающих, ясное дело. По меркам Тони для такого занятия никогда не бывает слишком рано или поздно, ведь, если подходить с точки зрения философии, что есть время? Лишь умирающие песчинки, которые сыплются сквозь пальцы жизни. И так далее, и тому подобное. Но Наташа откусила бы ему голову, приди он на репетицию поддатым. Стефан, заметив недоумение на лице Тони, склоняется к самому уху и вкрадчиво шепчет: – Что-то не так? Длинные пальцы уверенно гладят бок. Губы едва-едва ощутимо, словно случайно, касаются мочки. Тони шумно выдыхает. Он чувствует себя сродни нежным девицам, что восхищаются каждым словом и льнут доверчиво и ласково, невесомо, как бабочки. И Тони, эдакая сорокалетняя бородатая бабочка, сейчас тянется к Стефану, будто к яркому пламени. Нет, хватит. Негоже, будучи самим Энтони Эдвардом Старком, наивно вестись на мужское обаяние. Не пятнадцать уже, в конце концов. Соблазнять умеет. Тони подаётся чуть ближе, сокращая расстояние между их телами до нуля, и также на ухо отвечает: – Нет, всё отлично. – Смешок. – Потанцуем, мистер Доктор? Тренер к тому времени окидывает зал печальным взглядом и излишне эмоционально охает: – Нам всем нужно расслабиться! Не думайте о движениях, мои дорогие, просто чувствуйте музыку! Тони благодарен, что её речь остаётся чисто английской, без фальшивых акцентов и примеси слов на других языках, как это частенько делают представители танцевальных школ. Женщина, чьё имя он не удосужился запомнить, щёлкает пальцами, подавая знак своему помощнику, отвечающему за список песен. Громкие звуки моментально заполняют весь зал: приятный и всем известный голос Рики Мартина побуждает к ритмичным движениям. К вокалу спустя пару секунд добавляются зажигательные барабаны. «Кубок жизни» знают абсолютно все. Она была довольно популярной в своё время, украшала любую вечеринку. – Да, – произносит Стефан, отвечая на заданный ранее вопрос. – Я поведу. Последняя фраза вызывает улыбку, больше похожую на оскал. Стефан оказывается прекрасным танцором, что неимоверно бесит. Он двигается точно в такт, вовлекая в танец, наверное, каждый изгиб своего тела. Всё, начиная от кистей и заканчивая бёдрами, завораживает своей плавностью, тягучестью, а порой рваными резкими выпадами, как того требует музыка. Тони, в очередной раз пустив эфемерную слюну на вильнувшиеся ягодицы, обтянутые чёрной тканью брюк, мечтает побиться головой о стены. Но он поддаётся мелодии, пропуская её под кожу, позволяя течь и вибрировать в сосудах вместе с кровью. Позволяя разжигать костёр, сгорать до самого пепла, ярко и вызывающе. Танец не требует неотрывного контакта, как, к примеру, вальс, разрешая партнёрам раскрываться, демонстрировать свои таланты и страсть. Повинуясь пульсации музыки, Тони вскидывает руки, плавно разрезая ладонями воздух, а затем делает несколько шагов, крутясь вокруг своей оси и качая бёдрами. О, его жест ловят. Его жест оценивают. Стефан подаётся навстречу, перехватывая, переплетая их пальцы, и качается вперед, отчего носы соприкасаются. Он позволяет телу провести импульс мелодии какой-то безудержной волной, его пах прижимается к паху Тони, а серые радужки впиваются в карие. Барабаны бьют и бьют, люди вокруг что-то выплясывают – не сальсу, не бачату, не ча-ча-ча и не самбу: они просто двигаются в такт, наслаждаясь воспоминаниями о юности, лете, далеких берегах, горячем песке и кисло-сладких коктейлях. Рики Мартин призывает идти вперёд. Рики Мартин говорит, что нельзя останавливаться. И Тони с ним согласен. Стефан – чёртов хаос, бедствие, грехопадение. Высокий и подтянутый, облачённый в чёрное и приталенное – видит Бог, за это надо наказывать. За матовую белизну ключиц, за ужасно вкусный вырез рубашки, за щегольскую бородку, за блики на пряжке ремня. За эти ёбаные, господи, ёбаные бёдра, что движутся так маняще, обещающе, кто, чёрт побери, научил его этому? Какая-нибудь порно-школа? Тони записался бы на пару уроков. Они сближаются и отдаляются, танцуют на расстоянии согнутых локтей, не разрывая пальцев, передавая друг другу энергетику музыки, энергетику жизни, энергетику секса. Они сталкиваются, притираясь бёдрами в едином слитном движении, качаясь чуть вправо и вверх, чуть влево и вниз, одновременно делают шаг назад, упиваясь голодом, пожирая горящими взглядами губы, плечи, руки, боже... Боже. Пальцы Стефана перемещаются на шею, чувственно касаются подушечками кожи. Тони вздрагивает и, прикрыв глаза, едва слышно стонет, надеясь, что музыка поглотит непотребный звук. Спустя секунду он попадает в ловушку серых глаз, смотрящих жадно, неотрывно. Требовательно. Слышал. Стрэндж всё слышал. Чёртов – Руки оглаживают плечи и спускаются к талии. Сжимают ткань рубашки цвета бордо. Резко притягивают, захватывают в плен-капкан, обещая сладкие пытки. Их лица остаются в нескольких миллиметрах друг от друга, когда музыка кончается. Тони дышит загнанно, словно за плечами кросс километров эдак в десять. Ноздри Стефана жадно раздуваются, но нос по-прежнему выглядит точеным, как эталон грёбаного искусства. Голос тренера пытается вмешаться в атмосферу, но этих двоих окутывает какой-то дурманящий кокон. Они не знают, к кому обращается женщина и что вообще говорит – не разобрать, не понять, не достучаться. Лишь жадные взгляды друг на друга. Лишь пульсация в кончиках пальцев. Касаться. Нужно. Касаться. «Ты действительно хочешь этого?» – спрашивал певец в самом начале композиции, и оба, не задумываясь, кивали – «да». – Надо... – начинает Тони, пытаясь сглотнуть. – ...подышать воздухом и выпить стакан воды? – подсказывает Стефан, стоя всё также близко. В ответ лишь неразборчиво угукают, но этого хватает. Взгляд серых глаз обращается к губам и на них же застывает. Тони не удерживается: проводит языком по нижней, оставляя влажный блеск. – Да, – задумчиво произносит Стефан, – мне бы тоже... испить. «Тебя. До самого дна». Они ничего не объясняют остальным. Молча выходят, держась на минимальном, но приличном расстоянии, почти касаясь плечами друг друга. Их конечная точка не была озвучена, но остаётся очевидной для обоих. Раздевалка. Зал забронирован четой будущих Беннеров ещё на несколько часов, посторонних на территории нет (кроме тренера и помощника, ясное дело). К тому же у двери хлипкий, но всё же замок-задвижка. Такой сорвать не составит труда и ребенку, однако выбирать особо не приходится. Стоит металлическому стержню юркнуть в петлю, как Тони мгновенно разворачивают и прижимают спиной к стене. Стефан подается вперёд и его губы замирают на коже шеи аккурат под ухом. – Потрясающе выглядишь в этом цвете, – произносит он, довольно выдыхая слова жаркими поцелуями-выстрелами. – Я всегда... – пытается ответить Тони, но Стефан уже опускается к его ключице и слегка кусает выпирающую костяшку. Раздаётся сладкий стон. Следом за ним – смешок. Жадные руки оглаживают бока невесомо и игриво, опускаются к пояснице, а затем сжимают ягодицы, вынуждая Тони прогнуться вперёд. Вынуждая упереться вздыбленной ширинкой в пах Стефана. Пальцы проводят по всем контурам и сходятся на ложбинке – насколько хватает длины. Давление подушечек на промежность говорит само за себя, но Тони всё же не удерживается от ироничного: – А кто из нас... Они соприкасаются лбами. Стефан выдыхает в самые губы, чтобы каждая буква отразилась теплой вибрацией: – Я поведу. Тони хочет сократить то мизерное расстояние, что отделяет от поцелуя. Но ему не позволяют, тормозят одним лишь взглядом. Господи, какие же у этого засранца глаза. Стефан смотрит властно, уверенно. Смотрит так, словно подчинил себе весь мир. – Смотришь так, – выдыхает Тони хриплым шёпотом, решив повторить свою мысль (каждая буква почти касается желанного рта), – словно подчинил себе весь мир. В ответ довольная усмешка: – Отчасти так и есть. Брови Тони взлетают вверх, как две перепуганные птицы: – Мистер Доктор, вы пытаетесь в романтику? О, это просто... Его затыкают. Его затыкают, и это – самый лучший способ остановить разговор. Губы Стефана наконец-то прижимаются мягко, но требовательно. Они обрывают лишние фразы, лишают ясности мыслей и отнимают кислород у лёгких. Влажный язык Тони на пробу касается самого уголка, свода, и, не встретив сопротивления, проникает внутрь. Он насыщается Стефаном, а тот испивает его, будто Тони – чёртов волшебный источник, дарующий вечную жизнь. Движения из плавных превращаются в жаркие и требовательные, жадные, подчиняющие. Руки Тони вспоминают о своей свободе и прижимаются к лопаткам, скрытым чёрной тканью. Из зала доносится какая-то музыка, и ласки невольно напоминают очередной танец. По венам носится адреналин, а в голове становится слишком пусто. Звуки наполняют, звуки ведут за собой, помогая отдаться первобытным желаниям и инстинктам, древним как сама жизнь. Помогая влиться в темп бесхитростных, очевидных, но таких нужных фрикций. Пах Стефана упирается в ширинку Тони, и от каждого касания хочется выть. – Есть небольшая проблема, – произносит Стефан, разрывая очередной поцелуй с пошлым влажным звуком и впиваясь внимательным, чуть насмешливым взглядом. – На тебе слишком много одежды. Они перемещаются к простенькому дивану почти вслепую. Бежевая обивка прогибается с мягким «фью-ух», но кто станет обращать внимание на старую мебель? Плевать, что не дизайнерская койка, как в спальне Тони. Плевать, что не... а на чём, кстати, спит Стефан в этом своём Тадж-Махале? Может, на гвоздях? В позе лотоса. Или на гамаке. Или... Додумать не удаётся, потому что жадные, чуть подрагивающие пальцы стаскивают рубашку, лишая её нескольких пуговиц. Том Форд – автор этой самой рубашки, равно как и брюк, – счёл бы подобное кощунством. Одежда стремительно летит на пол, туфли глухо ударяются друг о друга, заваливаясь куда-то под диван. Когда Тони тянется к воротнику Стефана, тот мягко отстраняет его и, взмахнув рукой (Тони даже чудятся золотистые всполохи), заставляет свой костюм просто плавно слететь с тела. – Это... – сипит Тони, в удивлении подняв брови, – какое-то тёмное колдунство. А в Хогвартсе знают, что... Его снова перебивают. И снова самым лучшим способом. Стефан нависает над ним, плавно приближаясь с каждым новым поцелуем. Он уверенно устраивается меж разведённых колен, притирается обнажённой кожей. Их члены соприкасаются, опьяняюще давят друг на друга, и это заставляет дышать слишком часто и хрипло. Губы Стефана опускаются на подбородок, ведут влажную дорожку вниз, по шее, замирают у выступающих ключиц. Тони думает, что у того какой-то странный кинк на ключицы, и нежный укус подтверждает догадки, вызывая тихий смешок. Пальцы мягко и упоенно перебирают тёмные волосы Стефана, заворожено касаются серебряной седины на висках. – Так великолепно пахнешь, – произносит Стефан, утыкаясь в грудь Тони и жадно вдыхая воздух. – Просто опьяняюще. Даже под дулом пистолета не вспомнить название парфюма, который сегодня украшает его кожу, но это не имеет значения. Всё, что знает Тони: в комнате пахнет сексом. Пахнет мускусом, пахнет чем-то терпким и тяжёлым, чем-то, предвещающим удовольствие. А от Стефана веет лёгким древесным шлейфом, и этого достаточно, чтобы кружилась голова, а внизу живота сладко-сладко пульсировало. Тони бы шутить или самодовольно улыбаться, лишь бы не изменять своему стилю: не признавать себя ведомым. Не признавать, что ему это нравится. Но всё, на что он сейчас способен, – прижиматься к приятной тяжести оголённого тела. Он хочет ощутить Стефана каждым сантиметром кожи, впитать его в себя, раствориться в непонятной, удушающей жадности, которая так странно соседствует с нежностью. Однако оба чувствуют, что долго не выдержат. Они чувствуют это, когда язык Стефана возвращается к губам Тони, переплетается с его собственным языком, скользит влажно и шумно, касается сладкого нёба. Чувствуют, когда выступающая смазка на их головках смешивается меж собой, позволяя плоти легче тереться, оставляя мокрые и солоновато-пряные на вкус разводы. Чувствуют, когда стоны срываются один за другим, не покидая пределы сомкнутых губ. Стефан отстраняется и приставляет пальцы к лицу Тони. Тот понимает без слов. Послушный, открытый, украшенный бисеринками пота и смазкой чужого члена, Тони погружает дрожащие подушечки в рот, проводит по ним языком. В его груди мягкое анданте сменяется бешеным аллегро, и, кажется, даже воздух вокруг пульсирует и дребезжит, когда взгляд Стефана – властный, хищный, требовательный – замирает на этих простых касаниях. Пальцы проникают глубже, выводят полукруги на языке, и Тони смыкает губы у самого основания. Он делает несколько медленных, плавных движений вперёд и назад, втягивая щёки и кружа кончиком языка по папиллярным узорам и приглушенно-алым шрамам. Их взгляды обещают друг другу нечто значимое. Нечто, выходящее за пределы секса на раз. Слишком порывисто и интимно, слишком волнующе. Когда Стефан, мягко огладив подбородок Тони, опускает руку, минуя торс и пах, время замирает. Влага касается входа, а с губ срывается хриплый выдох. Они не могут медлить, просто, чёрт возьми, больше не могут, но палец всё равно неспешно проникает внутрь всего на одну фалангу. Мало смазки, мышцам неприятно, однако Тони хочется к чертям послать все эти прелюдии, лишь бы ощутить такое нужное и важное сейчас давление. Стефан целует его скулы, опускается на шею, прижимается к ключицам. Палец проникает глубже. К нему вскоре присоединяется второй, и простые, но верные «ножницы» помогают свыкнуться с дискомфортом. Язык блуждает по яремной ямке, жадно вылизывает кожу и захватывает капельки пота. Руки Тони безостановочно гладят белоснежную спину, наслаждаются её бархатом. – Пожалуйста, – шепчет Тони, не отдавая себе отчёта в происходящем. – Перестань мучить меня, я давно готов. – Не готов. – Тогда наколдуй смазку и трахни уже, наконец. Стефан незлобно фыркает ему в шею: – Я тебе что, фокусник? – Тот трюк с одеждой был очень... В этот раз его не целуют, но третий палец проникает внутрь слишком быстро и жарко. Это не приносит боли, однако дыхание спирает к чёртовой матери. – Пожалуйста, – снова просит Тони, подаваясь навстречу пальцам, насаживаясь на них и отчаянно нуждаясь в большем. – Пожалуйста... Спустя секунду он ощущает головку, приставленную ко входу, и пытается двинуться, но Стефан удерживает его бёдра обеими руками, давит на тазовые кости. Приходится послушаться. Подчиниться. Уступить. Иными словами, сделать всё то, чего Тони никогда не делает в обычной, не связанной с сексом жизни. Стефан не желает мучить их обоих, а потому подаётся вперёд, мягко проникая внутрь. Лёгкие вспышки боли мерцают где-то на периферии, и Тони отмахивается от них, незначительных и бессмысленных. – Тесный... Такой тесный... – мягко шепчет Стефан, его речь кажется плавной: нежным извилистым ручьём она стекает по чувствительной коже. В ответ – лишь сладкие стоны и пленительные фрикции. Пьяные, слишком пьяные. Оба. Стефан движется тягуче, дразняще, выходя почти полностью и вновь проникая на всю длину. Тони с силой жмурится и кусает губы, когда член задевает бугорок простаты. Самодовольный смешок ласково касается его ушей, завораживает глубиной голоса. Под веками то и дело вспыхивают огни, бёдра движутся навстречу, позволяя шлепающим звукам наполнять крохотную раздевалку, ставшую временным убежищем и скрытым ото всех оазисом. – Поторопись, – просит Тони, призывно откидывая голову, выставляя напоказ жилистую шею. Стефан другой. Он весь – дребезжащая струна. Он весь – натянутая тетива тугого лука. Статный, несгибаемый, но до артистизма благообразный. Да, он весь – длинные пальцы и изящная шея, округлые ягодицы и узкие бёдра, бледная кожа и очерченные скулы. Тони переводит свои жадные ладони к вышеупомянутым бёдрам, стирает кончиками пальцев выступившую на пояснице испарину, а затем сжимает ягодицы. Он подаётся вперёд всем своим естеством, в то же время притягивая Стефана как можно ближе, давя на аппетитные окружности, вынуждая проникать чаще и глубже. Разрядка горит ярчайшим зенитом, готовая вот-вот обрушиться на их головы, разлиться сладострастным теплом по венам. Еще несколько толчков, буквально пара движений и – Чувственно. Громко. Опьяняюще. Так влажно, господи, так тесно и влажно, так скользко, так – ...потрясающе. Оргазм оглушает, укрывает внешний мир непроглядной стеной и лишает смысла всё вокруг. Он терзает вкуснейшими муками каждую клетку тела, одурманивает, растворяет. Тони не слышит собственного вскрика, но, качаясь на волнах неги, впитывает каждый стон Стефана, запоминает его лицо, упивается выражением чистейшего удовольствия, что так отчётливо мажется красками по всему телу. Стефан, шумно дыша, опускается на грудь Тони и утыкается лбом в изгиб между плечом и шеей. Ладони начинают ленно и мягко гладить спину, водить влажными подушечками по бисеринкам пота. Разве есть хоть одна причина отдавать разнеженного и открытого сейчас Стефана кому-то... другому? – В следующий раз... – немного сипло произносит Тони, улыбаясь собственному голосу. – В следующий раз я поведу. Ответ получается приглушенным, потому что Стефан всё ещё не поднял головы: – Нет. Дыхание на секунду замирает. Как и работа мысли. Как и пульс. – Нет? – Тони начинает злиться на себя за дрогнувшую и чуть огорчённую интонацию, которую и глухой бы понял. Стефан отлипает от своего уютного места, не забывая коснуться губами полюбившихся ключиц. Он переводит взгляд на Тони и, выдержав театральную паузу, всё же произносит: – Нет. Я поведу. Мелькнувшая на лице Тони злость растворяется под нежными касаниями: Стефан целует уголок рта, линию челюсти, подбородок. От движения сперма, остывающая на животе, смешивается меж их телами, пачкает обоих, но разве это важно? Плевать на грохочущую где-то там музыку. Плевать на неуклюжие покачивания Стива, на обречённый вид Брюса, на озорной смех Наташи. Плевать на ухмылки друзей, которые обязательно всё поймут, стоит исчезнувшей парочке вернуться в зал. Плевать даже на то, кто поведёт в следующий раз. Главное: этому самому разу быть.