Твой сон - моя бессонница

* * * Невилл Лонгботтом был хорошим мальчиком. Хорошим, застенчивым, тихим, домашним мальчиком. Из тех, кто не знает плохих слов и не совершает некрасивых поступков. Он не умел материться и до сих пор краснел, произнося слово «жопа». Несмотря на героическое прошлое и убитую Нагайну. А еще у него за плечами было двадцать лет науки ненависти. В своей недолгой жизни по-настоящему Невилл ненавидел троих: Беллатрису Лестрейндж, пытавшую его родителей (безумную Беллу убила Молли Уизли в день битвы за Хогвартс), проклятого Волдеморта, затеявшего всю эту грязную историю (мерзавца порешил Гарри, за что ему вечная благодарность) — и Северуса Снейпа, испортившего Невиллу самые лучшие школьные годы. Северуса Снейпа, который сначала числился в злодеях и сподвижниках Темного Лорда, а потом внезапно оказался членом Ордена Феникса, нашим человеком в ставке Лорда (спасибо все тому же Поттеру) и настоящим Героем – с большой буквы. Едва не посмертно. И лучше бы так! Посмертно. От этого слова тянуло холодом надгробного гранита и благородством рыдающих звуков органа. А не специфическим запахом больничной палаты Святого Мунго для безнадежно больных. «Кому везет, тому и счастье». Невиллу никогда не везло. «Жопа! Жопа! Жопа!» Он мечтал жениться и обзавестись кучей детишек. Однако еще в школе понял, что стоит у него исключительно на парней. Он мечтал когда-нибудь отправиться с бабушкой к морю. Бабушка умерла вскоре после победы: ее больное сердце просто не выдержало всего, что тогда произошло. Он мечтал стать колдомедиком в больнице Святого Мунго. Где на его пути снова встал (или скорее лег) проклятый Северус Снейп. — Понимаете ли, мистер Лонгботтом, — сладкий голос Главного колдомедика Святого Мунго доктора Райта можно было намазывать на хлеб вместо гречишного меда и есть на завтрак, если, конечно, при этом постараться запастись безоаром. – У вас, вне всяких сомнений, блестящие характеристики из Парижского магического университета и французского госпиталя Святой Катерины, но в настоящее время у нас нет вакансий колдомедиков, зато ощущается острая нехватка среднего персонала. Некому ухаживать за больными, особенно… хм… за специфическими больными. Вот, скажем, профессор Снейп… — Нет, — сказал Невилл. И добавил так, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений: — Нет. — Тогда извините, — развел руками проклятый Райт. – Ничем не могу помочь. Мест нет. Вот если бы вы взялись за этого пациента и… чем Мерлин не шутит!.. сделали бы так, чтобы он пришел в себя… Тогда, разумеется. — Магическая кома, которая длится уже пять лет? – поразился Невилл. – Вы издеваетесь? — Ни в коем случае! Вы же герой, друг самого Гарри Поттера, знакомы с министром… как бы я посмел? – почему-то у Невилла все-таки возникло сомнение в искренности мерзкого старикашки. — Но, знаете ли, похоже, вы не совсем в курсе насчет диагноза. Профессор Снейп давно вышел из магической комы. Теперь это просто сон. Впрочем, тоже магический. — Сон… Невиллу некуда было деваться. Он хотел жить в Британии. Он хотел иметь возможность когда-нибудь вылечить своих родителей. Он хотел чего-то добиться в этой жизни не как «герой, друг Гарри Поттера, знакомый министра Шеклболта». — Хорошо, — сказал он неожиданно даже для самого себя. – Я возьмусь. Так началось то, что можно было коротко и емко охарактеризовать только простым, но значимым словом «жопа». В последующие полгода Невиллу предстояло узнать о себе много нового. * * * Профессор Снейп спал. И, надо думать, видел сны. Его ресницы иногда спокойно лежали на щеках, иногда слегка подрагивали, иногда трепыхались, как крылья мохнатой ночной бабочки. «Надо было идти в травологию, — думал Невилл почти с отчаянием, глядя на эти признаки незатухающей жизни и на мерно вздымающуюся под неизменной белой простыней грудь. – Профессор Спраут говорила, что у меня самый настоящий талант. Преподавал бы себе в Хогвартсе – и никакого Снейпа. Меня бы взяли». Трусливая мысль о смене профессии приходила в голову Невилла все чаще и чаще. Ему казалось, что еще один день в компании со спящим Снейпом – и он попросту сойдет с ума. Будет тихо радоваться жизни рядом со своими родителями, никого не узнавать и пускать слюни в подушку. Он готов был заниматься кем угодно: буйными, умирающими, пораженными Темными проклятиями. Увы. Похоже, Северус Снейп как раз и оказался тем самым камнем, что когда-нибудь утащит на самое дно бесстрашного победителя Нагайны. Возможно, если бы Невилл смог по-прежнему ненавидеть Снейпа, все было бы значительно проще: в конце концов, когда поверженный враг полностью в твоей власти, это дает непередаваемый простор для реализации всяческих интересных задумок. По правде сказать, сначала Невилл так и поступил: решил в полной мере насладиться местью. Но… Что можно сделать человеку, который все равно ничего не чувствует? Однажды Невилл почти сутки не применял санитарных заклинаний, заставляя профессора преть в собственных испражнениях. «Ты превратил мою жизнь в дерьмо – попробуй, каково это!» Никакой реакции. Только вонь и грязь, которую не выдержавший к вечеру Невилл отмывал с бледного тела профессора собственными руками, без всякой магии, как будто прося прощения. Ощущения были, словно его самого окунули с головой в чан, полный дерьма. Хорошенькая месть – кому? С того дня все перегорело. Невилл выполнял свою работу спокойно, почти монотонно, стараясь не фиксировать внимания на деталях, так, словно человек, безучастно лежащий на белой больничной койке, был ему совсем-совсем незнаком. Тело – это просто тело. И в то же время… Не просто тело. Невилл до сих пор помнил шок, который пережил, впервые увидев обнаженного Снейпа. Снейпа без вечной защитной скорлупы черных одежд, без непробиваемой магии профессорской мантии. Просто человек, не так ли? Только почему-то в горле свернулся колючий ледяной еж, которого никак не удавалось ни сглотнуть, ни выдохнуть. А сознание, между тем, странным образом выхватывало из общей картины (голый человек на белой простыне) детали: уродливые крученые шрамы на шее и ключице, слева, куда вонзились клыки Нагайны. («Магическая тварь, — сказал предшественник Невилла, доктор Люка, передавая ему «дело Снейпа», — шрамы свести невозможно. Хорошо, что жив остался. На чистом упрямстве, скотина, выжил…» — добавил он с невольным уважением. Как и многие из тех, кто когда-то учился в Хоге, доктор Люка имел свои счеты к бывшему профессору Снейпу.) Ребра, которые словно чуть-чуть приподнимались в такт ровному дыханию. Именно глядя на Снейпа, Невилл в должной мере прочувствовал выражение «грудная клетка». Ребра Снейпа смотрелись именно как клетка, в которой билась обреченная на вечную неволю жизнь. Даже без магического сканирования было видно, что изгиб правого нижнего ребра катастрофически не попадает в анатомию: видимо, ребро было сломано и сращено обычным маггловским способом или просто срослось как срослось, без всяких магических зелий и заклинаний. Милые шуточки Темного Лорда? С него бы сталось. Невилл едва удержал свою руку, почти скользнувшую к этому неправильному ребру, чтобы коснуться, погладить, проследить кончиками пальцев. Это было… неправильно. Впрочем, весь Снейп оказался неправильным: он должен был вызывать отторжение, вызывать ненависть. А ничего такого не вызывал. Он должен был стать воплощением омерзительного уродства, а был всего лишь спящим мужиком «чуть за сорок», тощим, нескладным, с длинными худыми ногами, головой, безволосой грудью, впалым животом, небольшим сморщенным членом, прижавшимся к внутренней стороне левого бедра. Поймав себя на разглядывании снейповского члена, Невилл мучительно покраснел. Это было… неправильно. Все было неправильно. Доктор Люка понимающе улыбнулся: если мальчик захочет всерьез остаться в профессии, придется ему распрощаться со своей смешной чувствительностью. За прошедшие с тех пор полгода Невилл и вправду разучился краснеть. Чего уж там! Каждое утро начиналось с санитарных заклинаний. Потом при помощи «Вингардиум левиоса» следовало приподнять тело больного и перенести его на массажный стол. Тем временем грязное белье на кровати можно было перестелить. Как и все живые люди, спящий Снейп потел, иногда ходил под себя, иногда пускал слюни и сопли в подушку. Живой. Чтоб его, живой! Невилл все время думал о Северусе Снейпе. Общался с Гарри. Похоже, тот был единственным человеком, который знал хоть что-то о настоящем Снейпе, о Снейпе без мантии. И Гарри рассказывал. У Невилла сжималось сердце. Это было неправильно! Это было… против всяческих правил! Снейп просто не смел оказаться, в конце концов, живым человеком, человеком со своими взлетами, падениями, ошибками и одиночеством. И с потрясающим несгибаемым характером. Невилл и сам не заметил, как начал испытывать к профессору нечто вроде самого настоящего уважения. Снейп стал понятнее, ближе. Человечнее, как бы пафосно это ни звучало. Невилл перечитал тысячи книг. Все, что было написано по магическим снам и магической коме. Смотался в Париж, дабы пообщаться со специалистами магической Сорбонны и Святой Катерины (его там неплохо помнили и были рады видеть, но помочь ничем не смогли). Когда вернулся – чуть не задушил голыми руками приставленную на время его отсутствия медиковедьмочку – у Снейпа обнаружились пролежни. Девица брезговала каждый день менять пациенту белье и обрабатывать кожу специальными мазями, не говоря уже о массаже. Невилл устроил дикий разнос доктору Райту и добился увольнения несчастной испуганной дуры за «вопиющую профнепригодность». — Совсем же чуть-чуть, — пытался вступиться за нерадивую подчиненную доктор Райт. – Мази ликвидируют это в два счета. Невиллу было просто страшно представить, что бы он нашел, если бы задержался немного дольше, чем на три недели. Когда он втирал мазь в ягодицы Снейпа, руки ощутимо дрожали. Вероятно, от возмущения. Дурак, такой дурак! «Вы непроходимый идиот, Лонгботтом!» Вы были правы, профессор Снейп. Руки скользили по расслабленным мышцам уже вне зоны некроза, просто скользили, мяли, поглаживали, как будто стремясь избавить от боли, как будто… Лаская? Кто там искренне считал, что разучился краснеть? С точки зрения Невилла, у Снейпа была совершенно потрясающая спина: худая, длинная, с острыми выступами лопаток. С двумя ямочками в самом низу, там, где изгиб спины переходит в округлость ягодичных мышц. Когда Снейп стремительно летел по коридору Хогвартса, эта спина казалась затянутой в стальной корсет средневековых лат. А сейчас… Мягкая, даже слегка дряблая кожа, россыпь родинок – от правой до левой лопатки, болезненные следы пролежней, уродующие небольшой поджарый зад. Пальцы скользят в ложбинку, разминают, массируют…… Зачем? Для чего? Красней — не красней… Почувствовав мучительное напряжение в собственных брюках, Невилл поспешно отскочил прочь. Ничего себе, массаж! Тьфу ты… Ничего другого не скажешь, попросту настоящая жопа. То есть не настоящая… То есть… Он совсем не то имел в виду! * * * Пытаясь отвлечься, Невилл читает книжки. Толстые умные книжки с не слишком аппетитными иллюстрациями. Но наваждение не проходит: бледная спина Снейпа, выступающая цепочка позвонков, глупые, нелепые, трогательные ямочки, расслабленные полушария задницы, практически идеально умещающиеся в ладонях. На этом месте размышлений Невилл обычно, вздохнув, отправляется в душ. У Снейпа прекрасная палата – спасибо Поттеру: туалет, ванна. Невилл не позволяет себе подрочить под теплыми, ласковыми струями воды – это было бы слишком просто и слишком стыдно – дрочить на полумертвого Снейпа. Он включает на полную мощность холодную воду – и ждет, когда сделавшийся почти болезненным стояк вернется в более-менее расслабленное состояние. Ледяной душ – величайшее изобретение человечества по борьбе с плотью. «Зелий что ли попить? — как-то отстраненно думает Невилл, пытаясь избавиться от скручивающего внутренности холода и слегка постукивая зубами. – У меня встало на Снейпа, дожили». Потом выяснилось, что прошедшее время было употреблено преждевременно. У него стояло на Снейпа. Массаж превратился в пытку. Уход за больным – в сексуальную прелюдию, у которой никогда не планировалось дальнейшего развития. Невилл чувствовал себя самым настоящим извращенцем: жалость, похоть, восхищение, ненависть – гремучий коктейль чувств сделал бы честь любому автору любовных триллеров. Длинные пальцы Снейпа хотелось не только массировать и смазывать специально мазью – их хотелось взять в рот и долго посасывать, обводить языком подушечки, вылизывать, как сладкие прозрачные леденцы со вкусом груши «дюшес». (Откуда взялась чертова груша, Невилл был без понятия, но однажды все-таки поддался искушению и чуть не кончил, лаская губами пальцы спящего сном праведника профессора Снейпа. А не кончил только потому, что позорно сбежал под все тот же холодный душ). От себя убежать было гораздо сложнее. Чтобы как-то решить проблему, отправился в маггловский гей-бар, снял там первого попавшегося тощего парня с длинными черными волосами и от души отымел его в тесной кабинке туалета, без всяких нежностей и подготовки, кроме торопливого растягивания и слюны в качестве смазки. И ничуть не удивился, когда, кончая, услышал собственный блаженный выдох: «Северус!» Отчаянно затошнило и захотелось плакать. Невилл сунул парнишке деньги, причем явно больше, чем тот рассчитывал, судя по выражению его изумленного лица, и позорно слинял, дав себе страшную клятву: больше никаких суррогатов. Зелья в помощь, колдомедик Лонгботтом. Пробьемся. Зелья и вправду помогли. Во всяком случае, мучительное желание, мгновенно возникающее рядом со Снейпом, больше не мешало ходить и думать. «Химическая кастрация» – кажется, так это называлось у магглов? Ладно, «временная химическая кастрация». Член не стоял, хвала Мерлину, а сердце… Или душа? Невилл бы отдал ровно половину своей жалкой жизни, чтобы только узнать, что снится Северусу Снейпу в тот момент, когда его касаются руки Невилла, переполненные золотой лечебной магией. Когда они трогают высокие скулы, разглаживают глубокие морщины, нежно обводят сомкнутые веки и странно расслабленные во сне тонкие губы, когда пальцы путаются в прядях тяжелых, отросших за время болезни черных с явной проседью волос. (Чистых. Уж об этом-то Невилл позаботился! Так что: чистых.) Что чувствует Северус Снейп в своем безмолвном ледяном зазеркалье, когда… Невилл вовремя останавливает руку, едва только она касается мягкого, беззащитного члена Северуса Снейпа — и внезапно видит совершенно однозначный ответный отклик: член тяжелеет и становится ощутимо больше. Вот вам и ответ на вопрос. — Нет! – почти кричит Невилл, в отчаянии врезаясь кулаком в белую стену больничной палаты. Он не боится, что его услышат: в эту палату в его смену уже давно не заходит никто, кроме домовых эльфов, разносящих лекарства и еду. Умные книги не дают ответа. Тогда, может быть, маггловские сказки? Что там делал Принц, чтобы разбудить Спящую Красавицу? «Снейп меня убьет, — думает Невилл, прижимаясь губами к холодным сухим губам со слегка отслаивающейся местами тонкой кожицей. – Разрежет на кусочки и скормит какой-нибудь мантикоре». Он почти ложится на Снейпа, обнимает двумя руками за худые костлявые плечи, прижимается изо всех сил, слышит, как отчаянно колотится в грудной клетке чужое усталое сердце. Или ему так хочется верить, что он это чувствует через слой одежды и мантию целителя? Про себя Невилл точно знает: если бы не зелья, он бы сейчас кончил – без рук и прочих дополнительных прибамбасов. От одного осознания, что целует Снейпа. А у Снейпа дрожат на щеках ресницы, чуть-чуть розовеют щеки и едва сбивается дыхание. И – да. Невилл заглядывает под простыню: член заинтересованно приподнимает голову. Но Спящая Красавица не просыпается. Чуда не происходит. «Какой принц – такое чудо», — устало думает Невилл. В тот же день в буфете он заводит с Люкой разговор о народных сказках. Люка многозначительно приподнимает бровь: — Желаешь разбудить профессора поцелуем? Невилл пожимает плечами: — Утопающий хватается за соломинку. Не могу же я оставшуюся мне жизнь играть роль его сиделки. Зелья, заклятия, физиопроцедуры – все мимо. — Поцелуй, конечно, можно попробовать, — кривит рот в усмешке Люка, — если тебя не вырвет. Только имей ввиду – это вариант для наивных деток. В первоисточнике Принц Красавицу… того, трахнул. И не один раз. Ознакомив своего молодого коллегу с жестокой правдой сказочного бытия, Люка с удовольствием допивает невилловский компот и исчезает по своим – невероятно важным! – делам. А Невилл принимает То Самое Решение. Что же, если Красавицу (то есть Снейпа) нужно для полноты излечения… трахнуть («Трахнуть… трахнуть… трахнуть…» — несколько раз произносит про себя Невилл и касается под столиком своего паха: зелья еще продолжают действовать, но как-то не слишком эффективно), то он… сделает это. Не потому что. А исключительно ради науки. И будущего. («Не забудьте про человеколюбие, колдомедик Лонгботтом. И про мир во всем мире».) Трахать спящего Снейпа по-прежнему представляется ему неправильным, но он ничего не хочет и не может поделать со своей проклятущей судьбой: та толкает его к краю пропасти вернее, чем укус Нагайны – в объятия смерти. (Я прижмусь губами к его шрамам… буду вылизывать шею и целовать бьющийся над выступом ключицы пульс. Я… сделаю это. Простите меня, профессор Снейп.) Невилл одергивает желтую мантию целителя и покидает полупустой буфет. Где он читал, что желтый – цвет безумия? С того дня Невилл перестал принимать подавляющие либидо зелья. Он сам называет это ирреальное время «период ухаживания». Даже странно: совсем никто во всем Святом Мунго не обратил внимания, что целитель Лонгботтом практически переселился в палату своего совершенно безнадежного пациента. Даже трансфигурировал из чего-то там узкую кушетку, на которой и спал. А если кто и заметил, то, наверное, подумал: «Горит мальчик на работе. Как жаль – лучше бы на свидания бегал!» * * * А он и бегал. Точнее – ходил. От своей кушетки – к кровати, на которой по-прежнему безучастно лежал Северус Снейп. Концепцию «просто трахнуть» Невилл отмел сразу. «Просто трахнуть» можно было хастлера, которого купил за деньги, или случайного маггла – на одну ночь. В жизни Невилла случилось вполне достаточно «просто траха» — большое спасибо! Человек на белых простынях заслуживал совсем иного. Он заслуживал… Невилл невесело усмехнулся. Слово «любовь» здесь было абсолютно неуместно. Нежности? Внимания? Теплоты? Уважения? Какая гребаная разница? Он заслуживал. Долгих мучительных поцелуев, когда губы скользят по губам, а язык неспешно гладит чужие зубы и десны. Медленных, чувственных касаний, когда пальцы проходят весь путь: от чуть влажных висков, по горбинке носа, по заросшему вечерней щетиной подбородку, по выступу кадыка, по изгибу ключиц, по жесткой округлости плеча, по выступающим, совершенно восхитительным ребрам – до последнего правого, неправильно сросшегося ребра, которое теперь можно безбоязненно ласкать, задыхаясь от какого-то неизвестного доселе чувства, по впадине живота, по подвздошным костям, к паху, покрытому курчавой порослью жестких черных волос, по внутренней стороне бедер, по некрасивым шишковатым коленям, по умилительно-тощим голеням к узким пятками с трогательно-розовой кожей на своде длинных стоп. Он заслуживал страстных ласк, когда губы втягивают ореолы бледно-розовых сосков, а зубы слегка прикусывали их вершины, заставляя подобраться во вполне очевидном ответном желании. Хотя по отношению к спящему беспробудным сном человеку слова «ответное желание» выглядели как-то странно, но тело Северуса Снейпа откровенно реагировало на становящиеся с каждой ночью все смелее прикосновения. Кожа под губами пахла Снейпом и лавандовым мылом, которое Невилл использовал по утрам для того, чтобы привести больного в порядок. Никаких больше очищающих чар – только руками. Невилл на руках нес Снейпа в ванную, опускал безвольное, расслабленное тело в теплую воду, водил по нему мыльной мочалкой, промывая все впадинки и складочки, особенно долго и тщательно намыливая пах и сморщившийся в воде член. Невилл уже знал, каким красивым, гордым и упругим тот может стать под нежными скользящими прикосновениями, и каждый раз с замиранием сердца ждал этого маленького чуда. Так оно и выглядело на самом деле — торжество жизни над смертью. Розовая гладкая плоть, прекрасные выпуклые вены, глянцевая головка, которую хотелось немедленно взять в рот, смочить своей слюной, обласкать языком. Но Невилл сдерживался. Потом, все потом! Он приподнимал тело спящего в теплой воде, проводил мыльной мочалкой между ягодиц, осторожно, пальцами промывал тугую дырочку ануса, скользил к подобравшимся яичкам. Ночью Невилл мог позволить себе все, чего не позволял днем: брать в рот, смачивать слюной, насаживаться до самого горла, сжимать яички, зарываться носом в терпко пахнущую мускусом и Снейпом промежность, одновременно лаская себя сквозь брюки, издавая жаркие низкие стоны, чувствуя, как от этих стонов чужой ствол в горле становится еще больше, как непроизвольно начинают двигаться узкие бедра, подаваясь навстречу жаркой глубине рта. Раньше Невилл считал, что ничего не смыслит в минетах. Совсем-совсем ничего. Ни разу в жизни ему не удавалось заставить своего партнера кончить только при помощи рта. Когда однажды солено-горькая вязкая жидкость брызнула ему в горло, а Снейп, выгибаясь, застонал тяжело и глухо, Невилл подумал, что чудо наконец произошло, заклятие спало. А еще он подумал, что крут. И что этот минет по праву мог бы получить титул Лучший Минет Столетия. Сперму он глотать не стал, выплюнул в краешек простыни и внимательно посмотрел на Снейпа. Щеки профессора порозовели, ресницы подрагивали, даже губы как будто улыбались – и весь он был просто невероятно расслабленный и довольный жизнью. Вот только… Грудь его вздымалась медленно и ровно, а глаза по-прежнему оставались закрытыми. Спящая Красавица словила свой кайф – и не проснулась. От огорчения Невилл даже забыл, что сам за минуту до этого был готов кончить. Стало быть, придется идти до конца. Сексуальная магия – самая примитивная и грубая штука в мире. Если сказано – трах, значит, трах, и никаких тебе изящных эвфемизмов. — Прости, — сказал Невилл, прежде чем отправиться спать на свою жесткую кушетку, нежно касаясь губами виска спящего профессора. – Я хотел, чтобы было… чище. На следующий день он запасся самой лучшей смазкой, которую только можно было достать за деньги в лавочке Лютного переулка. (Продавец уверял, что в состав входит чуть ли не слеза единорога, а Невилл в очередной раз остро пожалел, что ничего не смыслит в зельях.) Долго принимал душ, яростно отскребая жесткой мочалкой свое поджарое тело, использовал на всю катушку бреющие заклинания. (Даже в интимной зоне, словно и вправду готовился к любовному свиданию.) Вымыл после ужина Снейпа, сделал ему расслабляющий массаж, аккуратно, на руках, перенес на чистые льняные простыни еще из бабушкиного приданого. «Как будто к первой брачной ночи готовлюсь, ей Мерлин!» — мучительно кольнуло сердце. Впрочем, вероятно, для Снейпа это и будет первая ночь. Даже если нелюдимый профессор и имел когда-нибудь в своей жизни опыт однополых отношений, то очень сомнительно, чтобы с таким сволочным доминантным характером ему часто приходилось оказываться снизу. Скорее всего, никогда. * * * Невилл взмахом палочки увеличивает профессорскую кровать до вполне сексодромных размеров, накладывает на двери палаты запирающие и заглушающие чары, раздевается, аккуратно повесив на спинку стула свою вызывающе-желтую мантию целителя. Ни одна врачебная клятва мира не предусматривает бурного секса с беспомощными пациентами. Никакого секса не предусматривает. Невилл понимает, что оправданий нет. И ему плевать. За все надо платить. И он готов платить. Глупый Принц-Лягушонок! Тело Снейпа – бледное и расслабленное на белой простыне. Сегодня у Невилла совсем нет сил на долгую прелюдию, сегодня ему просто хочется, чтобы все, наконец, кончилось. Сегодня ему просто хочется. Потому что… От действия усмиряющих взбесившиеся гормоны препаратов не осталось и следа. Потому что быстрая дрочка в душе – три раза в день, а иногда и чаще — совсем не решает проблем сошедшего с ума организма. Потому что стоит круглосуточно: утром, днем, вечером и даже ночью. И мысли об изрубленных в мелкое крошево флоббер-червях помогают слабо. Невилл прижимается губами к впалому профессорскому животу, горячо дышит в пупок, прокладывает дорожку из влажных поцелуев вниз, к пока еще вялому члену. Поднимает глаза, вглядываясь в спокойное, спящее лицо Снейпа. — Я сегодня буду называть тебя «Северус», ладно? А то как-то глупо обращаться к любовнику «профессор Снейп, сэр». Почему-то совсем не ко времени вспоминается собственный первый раз. Невилл, тогда жутко застенчивый и закомплексованный, закономерно оказался снизу. Было быстро, больно и почему-то гадко. Невиллу не понравилось. — Ты возненавидишь меня, если все получится, Северус, — говорит Невилл, подкладывая под бедра Снейпа высокую подушку и разводя в стороны костлявые профессорские колени. – А если не получится, то я возненавижу себя сам. Никогда у него не возникало такого безудержного влечения к тощим нескладным мужчинам намного старше самого Невилла. Никогда так отчаянно не хотелось зарыться носом в пах, вдыхать чужой терпкий запах, проводить языком по сморщенной коже яичек, брать их в рот, посасывая, перекатывая, оглаживая языком – по очереди: сначала одно, потом другое. Не хотелось изо всех сил стискивать пальцами сухие поджарые бедра, лапать ягодицы, стремясь оставить на них отпечатки, след своего присутствия, знак, навроде того, что почти полустертым рисунком все еще виднеется на снейповском левом предплечье. Губы и язык при этом словно живут своей собственной отдельной жизнью: целуют, сосут, вылизывают. Восхитительный, выносящий нахрен всяческую осторожность вкус чужого тела, когда это тело в твоих руках уже совсем не чужое, когда ты столько времени (долго, мучительно долго) вплавлялся в него, вчувствовался, впробывался. Когда это некогда чужое тело тебе необходимее и ближе, чем твое собственное. Когда оно, пассивное и расслабленное, вдруг напрягается, вздрагивает ответной волной, почти выгибается навстречу. Невилл ни за какие блага мира не смог бы заставить себя трахнуть безвольную куклу. Как ни крути, это отдавало некрофилией, но здесь… Профессор Снейп…. (Что за дрянная привычка!) Северус… живой, настоящий, и тело его реагирует как надо, даже если глаза по-прежнему закрыты. От этих мыслей Невилл стонет, выдыхает во влажную промежность своего нечаянного любовника долгое «Ме-е-ерлин!», от яичек спускается поцелуями ниже, к сморщенному колечку ануса. Приподнимает и разводит в стороны худые ноги Снейпа, так, чтобы облегчить себе доступ, набирает в рот побольше слюны (почему в таких случаях в горле обязательно пересыхает?), приникает отчаянным поцелуем к входу в любимое… (нет, правда? ладно, пусть) и до безумия желанное тело. Поцелуй, глубокий и чувственный (да и как может быть по-другому, когда весь ты дрожишь от желания или от чего-то, еще не названного вслух), взасос, язык скользит вокруг, лаская, разглаживая, смачивая. Наслаждаясь. Главная задача сейчас – не сорваться. Не кончить самому раньше времени от всех этих напрочь лишающих последних остатков разума сумасшедших ласк. Не удержавшись, Невилл вжимается своим напряженным членом в прохладный лен простыни и несколько раз проходится по нему жестко и сильно, точно сходящий с ума от похоти мартовский кот. — Не могу больше… не могу… Хочу… Мерлин! Как я тебя хочу… Северус… Поцелуи становятся все жестче, теперь это почти укусы: внутреннюю поверхность покрытых короткими черными волосками бледных снейповских бедер украшают легко распознаваемые следы зубов, и от подобного зрелища становится еще горячее и жарче. «Что там нам говорили про Адское пламя? Кажется, я совсем близко к нему, и меня вот-вот накроет смертельная волна алого огня». Рот занят: губы не могут оторваться, язык упрямо пытается раздвинуть бархатистые складочки, размять, расслабить, проникнуть, насладиться. Язык сейчас – как крошечный гибкий член — настойчиво прокладывает себе путь внутрь. Такая восхитительная, чувствительная, чувственная задница, оказывается, у вас, профессор! Для меня. Да! Одним движением руки Невилл призывает с прикроватной тумбочки смазку, ту самую, со слезой единорога. Палочка? Плевал он нынче на палочки! Магия хлещет из него, как лава из жерла проснувшегося вулкана. Или это вовсе не магия? Плевать! Переливающаяся жемчужная смазка на пальцах пахнет почему-то снегом. А он боялся, что будет пахнуть какими-нибудь пошлыми фруктами. Пальцы у Невилла толстые и неуклюжие, а руки заметно дрожат. От страха? От страсти? От… чего? — Прости меня, — шепчет Невилл, — я бы хотел, чтобы все было…. Не так. А средний палец правой руки уже проникает внутрь, поначалу тяжело, с трудом преодолевая сопротивление мышц, потом – все легче и глубже. Невилл всегда отчаянно ощущал собственное сексуальное убожество, когда приходилось слышать восторженные разговоры о простате. Ни разу в жизни ему так и не удалось нащупать этот знаменитый «бугорок», «комочек», «горошину» — или как его там? Но сейчас ему кажется, что он, определенно, на верном пути: Снейп выгибается навстречу ласкающему пальцу и даже тихо стонет, а на его напряженном члене выступает прозрачная капелька. Не удержавшись, Невилл снимает ее языком, пройдясь по разделительной щели, а затем – по всей длине ствола, заглатывает целиком, глубоко и жадно, но потом отпускает, чувствуя, как напрягается член, готовясь выстрелить в горло струей горчащей зельями спермы. Нет, еще нет. С влажным шлепком член Северуса шлепается о живот, а Невилл добавляет второй палец. Темный кружок заднего прохода уже не сжимается, стоит только вытащить из него пальцы, раскрывается доверчиво, приглашая, обещая, заманивая. Третий палец. Все равно будет больно. Невилл это отлично знает. Сколько ни растягивай… Смазка. Как можно больше смазки! Смазка течет по кисти правой руки, заставляет влажно блестеть снейповские бедра, крохотными капельками оседает на жестких волосках. Да-а-а! Пора. Некоторое время Невилл размышляет, в какой позе будет удобнее трахать спящего человека. Глупое слово «трахать», а ничего лучше на ум не идет. (Синонимы к слову «трах»? Самое время! Совокупление? Занятие сексом? Перепихон? Ёбля?) Домашний мальчик Невилл не любит мата. Но «заниматься любовью», когда партнер даже не осознает, что с ним происходит – звучит как-то омерзительно-лицемерно. Стало быть, долой слова! Лицом вниз, в старой доброй коленно-локтевой было бы значительно удобней для всех участников, но…. Невилл хочет видеть лицо. Пусть даже спокойное, ничего не выражающее лицо с легким подрагиванием черных ресниц. Глупый, сентиментальный Невилл! И цветов — наутро. И кольцо – на палец. Еще одна подушка – под бедра, еще шире развести колени, на мгновение замереть: такой беззащитный, доверчивый, открытый. Такая невероятно развратная поза. Приглашающая: «Возьми меня!» С низким, глухим рыком Невилл опускается между разведенных в стороны ног Снейпа, щедро льет на свой кажущийся до неприличия огромным член жемчужную смазку, прижимается головкой к раскрытому входу в чужое тело, опускает веки, старается выровнять дыхание. «Мерлин! Никогда ни у кого не был первым! И что в этом такого находят? Блядь…» Почему-то в голове возникает ехидный голос Снейпа: «Если бы до вас меня оприходовал взвод доблестных авроров, было бы легче?» Легче? От всплывшей в мозгу похабной картинки напрочь сносит остатки самообладания, и Невилл начинает проталкиваться внутрь. Несмотря на обилие смазки и тщательную подготовку, там узко. Охренительно-узко и горячо, и терпения хватает ненадолго. Да-а-а! В несколько мощных толчков Невилл врывается в распростертое под ним тело, как победитель во взятый город. Он не собирается быть милосердным и не берет пленных. Потому что…. Это надо быть самим всемогущим Мерлином, чтобы сейчас вспомнить о самоконтроле. Потому что… Еще один удар – на сей раз на всю длину, глубоко, чтобы яйца с глухим шлепком ударились о влажные бедра, глубоко, как старинный меч входит в созданные специально для него ножны. Идеально. Как будто этот человек предназначен специально для тебя. Твой. Мой! Невилл почти полностью выходит – и входит снова. Медленно, до упора, до конца. На его спине танцуют сумасшедшие мурашки, между лопатками стекает прохладная струйка пота, руки, вцепившиеся в чужие бедра, дрожат от напряжения. «Будут синяки», — почти отстраненно думает Невилл. Почему-то эта мысль на миг возвращает способность думать не только членом и не только о собственном члене. Член Снейпа, между тем, явно не испытывает никакого восторга от происходящего: он почти полностью утратил свой гордый, самоуверенный вид. — Тебе больно? – спрашивает Невилл у Снейпа. – Я подонок, да? Тот предсказуемо не отвечает. Мужчины честны, им не нужны слова. Невилл ненавидит честность. И собственную зависимость от чужих эмоций. Сдерживаться становится куда проще, когда он сжимает член любовника в кулаке и начинает жестко водить по нему вверх-вниз, одновременно осторожно двигая бедрами. А если чуть-чуть изменить угол? Какие там еще чудеса и магия? Вот она – настоящая магия! С губ Снейпа срывается тихий стон, затем его бедра рваным рывком дергаются навстречу движениям Невилла. Что? Заработала чертова простата? Получи, проклятая горошина! Или все-таки бугорок? Невилл понимает, что попал в нужный ритм, когда в его привычную одинокую тишину врывается чужое отчетливое дыхание, перемежаемое хриплыми стонами. Раньше Снейп никогда так не стонал – и это почти победа. Кто бы знал, что стоны Снейпа, на самом деле, как раз то самое, что доведет до полного сумасшествия, до полной потери самоконтроля? Невилл отпускает себя на свободу. Насовсем, навеки. Вперед – и только вперед. Так качаются на волнах лодки в синем заливе, так волна врезается в лодку, а лодка принимает волну, так они сливаются друг с другом во влажном блеске и сиянии, так они вместе бросаются на скалы в счастливом неведении конца. Невилл чувствует, как напрягается в его руке член Снейпа, как, содрогаясь, Северус выдыхает долгое, протяжное «а-а-ах!», как судорожно, плотно и резко несколько раз сжимаются вокруг влажные, скользкие стенки, и только тогда позволяет себе соскользнуть следом, в несколько сумасшедших быстрых толчков достичь вершины – и сорваться, вниз, в алую пасть ревущего Адского пламени. На черные глухие скалы. Куда же еще? Ну что? Чудо или?.. Северус Снейп спит. Привычно подрагивают на щеках ресницы. Черные волосы рассыпались по подушке. Только влажные пряди у висков, чуть розоватая от крови сперма, вытекающая из соблазнительно растраханной снейповской задницы, и разводы подсыхающей белесой субстанции у Северуса на животе говорят о том, что здесь только что имел место бурный и совершенно, кстати, удачный для обоих партнеров секс. — Я люблю тебя, — тихо и глупо, как всегда, бормочет Невилл, на миг прижимаясь губами куда-то в район профессорской ключицы, чтобы ощутить под кожей, плотью и каркасом тонких, изящных костей спокойное и ровное биение чужого сердца. – Прости. Тишина. Невилл устало накладывает на себя и на Снейпа очищающие заклинания. Затем использует давным-давно выученный комплекс заживляющих чар. («Порвал-таки, скотина».) К чарам хорошо бы добавить еще и мазь, но про мазь, он, разумеется, одержимый своей сумасшедшей похотью, накануне совсем забыл, а тащиться среди ночи куда-то… Ладно. К тому моменту, когда профессор очнется от своего зачарованного сна… (Лет через сто или двести…) Все и так заживет. А сейчас… — Можно, я переночую у тебя? – спрашивает Невилл. – Всего одну ночь? Он устраивается рядом со спящим Снейпом на сбитых до неприличия, влажных льняных простынях, поправлять и расправлять которые нет вот просто никаких сил, на простынях, которые, в отличие от очень чистого Снейпа, все еще пахнут потом, смазкой и спермой, утыкается носом в северусово костлявое плечо — засыпает. * * * Проснулся он от того, что рядом кто-то ворочался и матерился сквозь зубы. «Веселая была ночка, — свозь сон подумал Невилл. – Самое время задать сакраментальный вопрос: Где я?» Тело словно растекается в сладкой истоме, как бы намекая, что ночь и впрямь была веселая. Только вот пробуждение подкачало. Невилл распахнул глаза и тут же встретился с яростным, исполненным презрения взглядом склонившегося над ним человека. Склонившегося. Над ним. Северуса Снейпа. Если бы взгляды могли убивать, Невилл уже давно бы умер. Раз пятьсот. «Авада Кедавра, Лонгботтом!» Да? Невилл не знал, что нужно говорить в данной ситуации. У него всегда было плохо с подбором точных слов. «Хвала Мерлину, вы живы, профессор!»? «Твою ж мать! Вот это влип!»? И Невилл не произнес ни слова. Вполне себе живой и исполненный сил профессор Снейп яростно содрал с Невилла простыню, которой тот пытался прикрыться, накинул себе на плечи, наподобие мантии, и прохрипел одно только слово: — Вон! Этого было довольно. Невилл быстрее молнии вылетел из развороченной постели, мгновенно оделся, как ни странно, с первого раза попав трясущимися руками-ногами в брючины и рукава, трансфигурировал кушетку обратно в стул, вернул профессорской кровати ее первоначальный вид и размер, практически не потревожив Снейпа, сидевшего на ней, точно злобный нахохленный пингвин, привычно наложил диагностические чары, попутно выяснив, что пациент, в сущности, почти здоров, за исключением вполне ожидаемого магического истощения. И покинул палату, как было велено. Еще через полчаса он оставил на столе Главного колдомедика Святого Мунго заявление на увольнение и аппарировал к себе домой. Кто сказал: «Дом там, где сердце»? Он был неправ. * * * Время течет песком сквозь неплотно сомкнутые пальцы, сквозь плотно сомкнутые веки. Глаза наполняются песком времени, веки тяжелеют, неизбывно хочется спать. Или просто не быть. Невилл слоняется по обветшалому особняку Лонгботтомов, точно длинное нелепое привидение имени самого себя. Приходит почта. Уходят дни. Заканчивается еда. Невилл просто перестает есть. Приходят галлюцинации. Невиллу все равно. Правда, иные галлюцинации приходят особенно настойчиво: стучат в дверь, сперва довольно сдержанно, потом – когда Невилл не реагирует – довольно нагло. Потом старую надежную дверь фамильного особняка Лонгботтомов попросту сносит с петель решительное: «Бомбарда!» — Простите, мистер Лонгботтом, — говорит, как ни в чем не бывало, профессор Северус Снейп, переступая через дымящиеся обломки и брезгливо поддергивая привычную черную, застегнутую на все пуговицы до самого горла мантию, – мне показалось, что вы дома. — Я… — блеет Невилл, разглядывая гостя. Похоже, для обычной и даже не совсем обычной галлюцинации – это слишком. – Я дома. Добрый день, профессор. — Точнее – добрая ночь, — замечает Снейп, небрежными взмахами волшебной палочки возвращая несчастной пострадавшей двери ее первоначальный вид. Потом зажигает несколько свечей. И вправду – темно. Невилл, словно завороженный, следит за резкими движениями его длинных бледных рук. (Соскучился… Мерлин, как же я соскучился!) — Совсем выпали из времени, Лонгботтом? Ушли в себя – и не вернулись? Мрачный взгляд Снейпа мгновенно оценивает недельную щетину Невилла, его нездоровую желтоватую бледность, вытянутые коленки на старых домашних брюках и несвежую футболку. И гостиную, покрытую слоем вековой пыли. (Всех домашних эльфов Невилл передал Хогвартсу еще после смерти бабушки.) — Простите, — все-таки берет себя в руки Невилл. Стоять перед Снейпом и мямлить… Кажется, они это уже проходили. – Но какое вам дело, профессор? Снейп подходит совсем близко, заглядывает в глаза. — Почему вы ушли из Святого Мунго, Лонгботтом? Райт обглодал себе руки по локоть, когда понял, что вы сотворили невозможное. — Надо было остаться? – Невиллу ужасно хочется сделать шаг назад. А лучше — два-три. А еще лучше – развернуться и бежать без оглядки, аппарировать куда-нибудь на край света. Но он мужественно стоит и смотрит. Прямо в глаза. Родные, любимые, завораживающие глаза. Впервые так близко. Впервые – так. – Потом рассказать всем заинтересованным лицам, как именно я вытащил вас из магического сна? Потом – тиснуть статьи в пару-тройку медицинских журналов? Даже название можно было бы придумать красивое: «Синдром Спящей Красавицы». Пациент С. Или вы предпочитаете, С.С.? Чтобы уж наверняка. — Но… разве вы сделали это не ради места колдомедика в Святого Мунго? Райт рассказал мне про условия вашего с ним договора. Невилл разворачивается, медленно идет к лестнице. Надо, в конце концов, привести себя в порядок. А чего ты хотел, Принц-Лягушка? Объятий и поцелуев? — Разумеется. Все так, профессор. Все так. — Не лгите мне, Лонгботтом. — Лгать? Вам? – Невилл даже останавливается на третьей ступеньке лестницы. – С чего бы вдруг? Между нами никогда не было ничего, кроме взаимной ненависти. — Правда? – внезапно Снейп снова оказывается близко, даже как-то слишком близко, почти шипит в ухо. – Стало быть, то, что вы говорили мне, когда я спал – просто наглая, откровенная ложь? Очень смело, Лонгботтом. Очень. — Вы… слышали? – Невилл боится шевельнуться. Снейп слишком близко, слишком рядом. Тепло его тела, словно поцелуй дементора, высасывает остатки воли, желание двигаться, жить. — Я это видел. Во сне. И слышал — до последнего слова, — выдыхает проклятый Снейп. — Там было что-то, помнится, про… — Не надо! – кричит Невилл, снова чувствуя себя нелепым толстым первогодкой, взорвавшим очередной котел. То, что он говорил тогда, не предназначалось для обсуждений на лестнице. Вообще — для каких-либо обсуждений. — Глупый мальчишка! – дергает уголком рта Снейп, цепко держа вырывающегося Невилла за локоть своими сильными, уверенными пальцами. – Где у тебя тут спальня? От подобного поворота разговора Невилл практически теряет способность соображать и сопротивляться и покорно отвечает: — Наверху. — У тебя ровно пять минут на то, чтобы привести себя в порядок, — будничным тоном сообщает Снейп и весьма ощутимо прикусывает мочку невилловского уха. – И да, на этот раз ты — снизу. КОНЕЦ 26 — 27.04.15