Поцелуй со вкусом собственной крови

У Чонина клычки еще маленькие совсем, короткие, но достаточно острые для того, чтобы прокусывать тонкую кожу на шее Хенджина. Достаточно острые для того, чтобы резкая боль пронзила тело в момент укуса. Достаточно острые для того, чтобы своим видом порой наводить легкую панику в душе человека, ведь сознание невольно рисует картину прокушенной сонной артерии — малоприятно, если честно. Да еще и летально. А еще у Чонина плечи острые — за них цепляться удобно, когда особенно больно, страшно или ноги ослабевают настолько, что вероломно подкашиваются и не держат совсем. У Чонина заботливо придерживающие руки, всегда извиняющийся взгляд лисьих глаз, что отливают бледно-фиолетовым, тонкие алые губы и естественная жажда крови. Жажда крови, которую Хенджин утоляет по собственному желанию, ведь юный вампир ему не безразличен. Ведь сердце его бьется в буквальном смысле для Чонина — кровь-то по организму нужно разгонять. И он подставляет бледную шею вновь и вновь, а если старые укусы не заживают, жертвует плечами, руками, да чем угодно, что Чонин прокусить сможет — лишь бы не был голоден. Иногда боль сменяется каким-то мазохистским наслаждением, и сладкая нега разливается по телу, заставляя откидывать голову и давать к чувствительной шее полный доступ. Тихий блаженный стон срывается с приоткрытых губ, и ноги подкашиваются уже не от недостатка крови в организме. Тогда Чонин всасывает кровь тягуче медленно, растягивая удовольствие и свое, и Хенджина. А после невесомыми поцелуями покрывает место укуса и слизывает остатки крови со свежих проколов. Отстраняется осторожно, заглядывая в мутные глаза напротив. И Хенджин в такие моменты убежден, что переливающиеся фиолетовым глаза его вампира — самое прекрасное, что он когда-либо видел. Хван с трудом переводит взгляд ниже — на губы, испачканные в крови, которую Чонин то и дело слизывает юрким язычком, выставляя напоказ свои миниатюрные клыки. И эти губы всегда оказываются потом неожиданно близко, а сам Чонин нашептывает что-то о том, какая у Хенджина сладкая кровь. Говорит что-то о привкусе меда. Но Хенджин с трудом переваривает информацию — перед глазами маячат эти чертовы губы, что размеренно двигаются и изгибаются в улыбке. А еще перед глазами — алая струйка, что одиноко стекает вниз по подбородку и исчезает за воротом черной рубашки. Хван смотрит завороженно, забывая о ноющей боли в районе ключицы. — Хочешь попробовать? — шепот в приоткрытые губы, и Хенджин способен лишь на тихое «Да», когда рука Чонина мягко ложится на его затылок и чуть надавливает, сокращая расстояние. Поцелуй со вкусом собственной крови, пожалуй, самое экстремальное из того, что Хенджин вообще когда-либо пробовал. Он берет инициативу на себя: по-хозяйски притягивает Чонина ближе, языком настойчиво проникая в чужой рот и пробуя на вкус алую жидкость, что осталась на языке Яна. Металлический привкус, не медовый совсем, как обещал Чонин. Но оно и понятно — Хенджин ведь просто-напросто человек, и он не сможет ощутить вкус крови так, как ощущают его вампиры. Зато он может ощутить мелкую дрожь в хрупком теле, может увидеть трепетно дергающиеся ресницы и почувствовать, как Чонин комкает в руках его толстовку. Он нехотя отстраняется, ощущая остатки крови уже на собственных губах. Слизывает довольно, с прищуром смотря на Чонина. Тот снова смотрит виновато на свежие дырки, из которых все еще вырываются тонкие алые струйки, вытирает салфетками, обрабатывает и привычно приклеивает длинный пластырь. — Ты меня останови, если что, — шепчет Чонин тихо-тихо, куда-то в плечо, на котором доверительно устроил голову. — Ни за что, Чонин, — Хенджин отвечает уверенным тоном и обнимает Чонина мягко за плечи, поглаживая, — я буду для тебя пищей столько, сколько позволит жизнь. — Ты для меня не только пища, — обиженно возмущается Ян. — Я знаю, — Хенджин улыбается тепло, большим пальцем стирая застывшую на щеке Чонина каплю собственной крови.