Не так

С Юнги что-то не так. Он не помнит, в какой момент вдруг понимает это. Просто факт остается фактом — с ним что-то не так. Факт этот, разумеется, таковым является лишь для него одного, потому что людям вокруг обычно нет дела. Они приходят и уходят, они приносят свои сердца и забирают обратно, они обещают и забывают об этом. Они верят и ломаются. И ломает их Юнги. С ним, определенно, что-то не так. Юнги не думает об этом так уж часто, не прокручивает в голове раз за разом до паршивости одинаковые мысли с одним лишь исходом, не вытирает сопли о подушку и не строчит огромные простыни в никуда, но лишь бы куда, потому что внутри много слишком и избавиться надо. Юнги не делает ничего из этого. Лишь иногда останавливается — где угодно, за чем угодно — и отстраненно думает: пиздец, со мной что-то не так. Что же именно выбивается из слаженного (пиздеж, нихуя нет) конвейера, не может сказать никто, хотя Юнги не то чтобы спрашивал. Сходил пару раз к психологу для галочки, потому что кто-то (кто же это был?) неудачно капнул на мозг и попал в какое-то нехорошее место. Психолог сказал: вы просто отрицаете себя, молодой человек. Вам нужно принять себя, молодой человек. От неприятия все проблемы, молодой человек. А Юнги думал тогда: с молодым вы загнули, конечно, а с человеком и подавно. Нет в нем ни молодого, ни тем более человека. Там есть просто Мин Юнги, с которым что-то запредельно не так. Запредельное гниет и воняет до тошноты под ребрами треснутыми, а «не так» ржет гиеной поганой и исчезать не собирается, потому что в гостях хорошо, а дома лучше. А дом — это Мин Юнги, который не молодой и не человек давно. Ему двадцать семь, у него работа — дерьмо откровенное, в квартире съемной сквозняки стены лижут, а на столе — кружка с кофе заледеневшим. Это как ритуал абсурдный: варить эту горькую дешевую хуйню, нюхать запах жженый и думать, что боже, где эти обещанные нотки миндаля и древесной коры, тут только жизнями палеными воняет и годами тупостью собственной сожранными, нет тут ни черта. Но тепло. Тепло так, что пальцы горят и плавятся почти, тепло так, что жжется не рукам, а истершимся артериям в сердце. Но Юнги пальцы отдергивает и ждет, пока кофе остынет. Заледенеет к хуям. Потому что так у них будет куда больше общего. Ему двадцать семь, два и семь. Ему «не так» по жизни и колючей стружкой на сгибе локтя, куда пропащие иголками тычут. Юнги иголками не тычет, зато тычет бутылкой себе в рот каждое ебаное сегодня, потому что катиться вниз по наклонной охуенно и весьма увлекательно — особенно, когда не смотрит никто, потому что так можно руки в разные стороны раскинуть и заорать во все горло, не стесняясь себя и эмоций своих. Юнги не пытается уже лет эдак миллион. Или когда там динозавры вымерли. Он, вне сомнений, сдох красиво еще до них, потому что от тины пруда затхлого внутри воняет так, что шарахаются даже самые стойкие, которые стойкие лишь на словах, а на деле — борзая молодежь, которой стереотипы по колено, а чужое мнение по плечо. Ебали они лево и право на самом-то деле, а Юнги их поддерживает в этом очень, потому что да, налево пойдешь — на оголенный провод чужой души наткнешься нечаянно, поискрив своей в ответ надрывно, направо пойдешь — налево повернут, потому что эй, уважаемый, ты разве не видишь, как искрит классно? Юнги не видит. Вообще ничего не видит, себя даже рассмотреть не может под старыми, как матушка земля, слежавшимися слоями извести, что на зубах скрипит противно так и десна рвет. Юнги не видит ничего и никого вокруг, кроме красивого и такого до пизды чудесного «не так», что отплясывает на той самой извести и в воздух белесую пыль поднимает. С Юнги не так что-то, да. Что именно — черт его разберет, но оно сквозняком обои в квартире дерет и кольцами змеиными в кружке вместо кофе сворачивается. У Юнги больше нет ничего. Только это родное уже «не так», что улыбается, как блядь, каждое утро и тянет к его замкнувшимся артериям пальцы, чтобы для верности перекрутить между собой. С ним не так не что-то, а все, но почему-то пиздыша Чон Чонгука это не останавливает, а лишь наоборот — пяточки любовно лижет и вперед толкает. Юнги смотрит на эту ошибку природы, которой на прошлой неделе двадцать стукнуло, и думает, типа, это что вообще такое. Чонгук молодой, каким Юнги не был никогда, и зеленый-зеленый, как весна тупая, которая не знает, когда ей вообще прийти и почки надкусить, чтобы листья полезли. Чонгуку двадцать, два и ноль. Он берется вдруг из ниоткуда, куда Юнги письма никогда не строчил, наступает с треснутой улыбкой на его следы и смотрит. А Юнги в ответ — нет, потому что мы там плавали, там нет нихуя, там только «не так» гиеной смеется и пальцы разминает, чтобы новых слов на сгибе локтя несмываемым набить. Юнги не смотрит, но все-таки да, потому что с каждым разом все интереснее становится, насколько еще сильнее этот склон пресловутый может наклониться. Чем больше, тем лучше, потому что он намерен ехать по нему вниз жопой со свистом и швыряясь бутылками пустыми, надеясь попасть кому-нибудь в голову неслучайно. Чонгук лезет, куда не надо, он в душу залезть пытается, в которой все миллион лет не так. Чонгук лезет настырно, губы свои красивые искусав до кожи разорванной, лезет и лезет, руками копая так, что под ногтями комками расплывающимися тина остается, которая кофе пахнет почему-то. Жженым таким, не миндалем нихуя, глотку аж дерет от запаха. Чонгук лезет в душу, а Юнги пускает, потому что какая разница. Плюс один, минус один — остаток не изменится. Остаток известью под подошвами потертых кед крошится и лаючим смехом ржет в подкорке мозга где-то, где «не так» уже давно гамак себе повесило меж двух покореженных деревьев. Юнги пиздеть не любит, пиздабол из него так себе, поэтому он говорит прямо и как по рельсам поездом свихнувшимся: со мной не так. Со мной, Чонгук, не так. Все не так. А Чонгук кивает, брови в домик сдвинув, кивает себе и говорит тупое: нет, хен, с тобой так. Все так. Юнги домик по кирпичикам разнести хочет, а это «нет» в рот Чонгуку обратно затолкать. И затолкать еще что-нибудь следом, потому что, малой, ты кем себя возомнил. Ты откуда такой вылез всепонимающий, тявкающий лживыми «все так». Ты как вообще посмел в лицо такое сказать, если весна глупая наступить не успеет, как ты сопли зажуешь, а зеленое-зеленое твое гнить начнет? Юнги бесится, как шавка с шерстью комьями свалявшейся, бесится и чуть ли не ядом хлещет во все стороны доступные, но Чонгук непреклонен, как долбаный Эверест, на который самые отчаянные взбираются, умудряясь не сдохнуть по пути. Юнги бесится и не понимает, швыряется своими «не так», как бычками до фильтра впритык скуренными, швыряется, как жизнью своей в зародыше сдохнувшей. И не понимает. У него нет ничего. У него два и семь, у него работа, артерии дерущая, у него кофейная ледышка в кружке на кухне, у него искусанные сквозняком обои и надменное «не так», что царем на горе трупов восседает. У Юнги нет ничего, но вдруг появляется Чонгук, который на гордое «не так» смотрит с подозрением и колюче как-то, неверующе. Надламывает взглядом, внутрь забирается, дальше, чем в душу, шарахается там и в углы носом тычется. Как щенок слепой, но умный не по годам, как весна глупая, что вдруг опомнилась. Чонгуку двадцать. Двадцать. Два и ноль. Юнги разбивается об два и умирает в нуле, там, в середине самой, где глубоко, что пиздец. Юнги умирает вдруг и думает, что как же так, неужели он так может. Может, еще как, но ему не надо. Потому что все не так, потому что он — одно сплошное «не так», вместо ребер сердце подпирающее. Чонгуку это не нравится. Он руки, что по груди бьют, перехватывает и держит крепко настолько, что запястья леденеют, как кофе в кружке на кухне каждое утро, он слова, что воздух на клочки рвут, умножает на ноль и взглядом своим сверху придавливает, он рот, что кричит «не так», затыкает к чертям своим же, чтобы проглотить неправильное и заменить своим тупым и настырным «все так». Юнги беситься начинает лишь сильнее, он кричит все громче, он отталкивает так, будто отталкивается сам с целью долететь до луны где-то на блядских небесах, он царапается и рвет на части чужую самоотдачу, потому что сам отдаться не может. Юнги хочет. Но Юнги не может. Потому что у Юнги вся жизнь — одно тупое «не так». Не может он, да. Но хочет, да. Поэтому стихает, сдается, раскрывается мухоловкой, поэтому голову склоняет на плечо чужое и шепчет все то же: нет так, господи. Не так все у меня, боже, Чонгук, разве не видишь ты, присмотрись, умоляю, разуй глаза, напряги зрение. Коснись того, чего касались все, попробуй на вкус горечь поганую, попробуй на вкус меня и сплюнь себе под ноги, развернись и просто уйди, оставь, забудь. Мне двадцать семь, Чонгук, мне два и семь. У меня нет ничего, Чонгук. У меня лишь обглоданные сквозняком стены и треснутая от льда кофейного кружка на кухне, у меня только «не так» лирикой непризнанной на обоях желтых красуется, у меня пусто, тьма, вакуум. Мне не нужно, я не могу, я не верю. Чонгук молчит всегда. Обнимает со спины, носом горячим в сгиб шеи тычется, давит руками крепкими на живот и молчит. Молчит, блять, будто лишь одно слово — и конец. И все, пиздец, апокалипсис, все насление планеты вымрет, а перед этим сожрет друг друга. Чонгук молчит, молчит Чонгук, до боли у Юнги по артериям молчит, а потом дышит словами абсурдными, выводит их дыханием на коже: все так, хен. Все так, боже, проснись, прошу, открой глаза, взгляни в мои, всмотрись, брось ты это все, поверь, пожалуйста, поверь. Юнги не верит. Юнги ничему в этой жизни не верит больше, ни единому слову, взгляду, вздоху. Юнги сломался миллион лет назад, до динозавров еще. Юнги не купится больше ни на что, ему взамен и отдавать-то нечего, у него там тина одна затхлая и «не так» неправильностью надломанной воняющее. Юнги не купится и не покупается: ни на молодость, в нем умершую еще до рождения, ни на зеленое-зеленое, которое дышит, боже, дышит и вдохнуло больше, чем он за последнее бесконечно, ни на взгляды за то, что дальше души, ни на вздохи в ухо самое. И умирают они, умирают, вздохи эти, дальше и дальше, по венам и до самых потертых артерий потертого сердца, которое бьется только потому, что надо. Не верит он. Не верит Юнги. Ломается, воняет своим «не так», плюется им с таким усердием, что до соседнего континента долетает, плюется и смотрит. Смотрит на Чонгука, который стоит, не двигается, сверлит взглядом в ответ, молчит, губы свои красивые стискивает. И молчит, молчит, молчит. Вгрызается ступнями в пол, впивается собою в душу напротив, заполняет пустое до самых верхов и срывает пустующий чердак к самым хуям. А Юнги все еще не верит. Юнги до пизды самой на терновые кусты броситься хочется, и чтобы все как раньше было, и чтобы лишь сквозняк голодный по коридорам, и чтобы колюче-холодный кофе в кружке, и чтобы «не так» петлей на шее. Юнги не верит и хочет, как раньше, потому что сложно, потому что не для него, потому что глубоко до пределов несуществующих и вены на третью плоскость выворачивает. Потому что не для него. Потому что не с ним. С ним так — не может. И Юнги срывается. Уходит вразнос, вытирает жопой уже давно облюбованную наклонную, швыряется бутылками пустыми, скребет ногтями тину вонючую и думает, что да, классное, родное. Юнги срывается, как не срывался даже в свои не-зеленые два и ноль — как у Чонгука прямо сейчас, — кричит про себя и нет, кричит нет и про себя, режет поперек и вовнутрь, отдается всем, кому надо и не очень, раздает себя, как бонус бесполезный к покупке такой же ненужной, надрывается, как может, изворачивается, как может, губит себя, как не мог. И возвращаться не хочет. Но возвращается, конечно же. Глянуть, как поживает его «не так», что оставил дома за главного. Чонгук молчит. Молчит предсказуемо, молчит, как обычно, дерет изнаночную сердца взглядом, как обычно. Молчит, молчит, режет молчанием вечность назад надрезанное. А Юнги сдается опять, он покорен, как смертник перед висельницей, он ждет уже сотню раз испытанного, он сам в петлю голову просовывает и ждет, ждет, ждет. С Юнги что-то не так. Не так для него, но так для Чонгука. Потому что Чонгук ожидание чужое сминает в пальцах бумагой попорченной, швыряет за спину, пинает потом с ноги для верности. Юнги пальцами слабыми веревку на шее своей стискивает и думает, что да, не так. Не у него, у Чонгука. Потому что Чонгук — куда большее «не так», чем он сам, помноженный на блядскую бесконечность, что в песнях словами о любви пустой воспевается. С Чонгуком что-то не так. Чонгук не уходит, не делится с «не так» гранями новыми, не добавляет к черному оттенки неизвестные, не дует на кофе давно заледеневший. Чонгук губы чужие кусает со злостью почти, в душу забирается, но не крушит там ничего, не ломает, лишь на место ставит, лишь кровь зализывает, только к ранам своей душой прикладывается. Чонгук бесится глупо и так зелено-зелено, Чонгук себе забрать чужое «не так» пытается, он вместо вен кровь чужую через себя пропустить хочет. С Чонгуком все не так. Чонгук не ломает. Чонгук рядом. Чонгук любит просто потому что, а не почему и зачем, Чонгуку плевать на все до охуения тупого и яркого такого вместо сердца в груди разливающимся. Чонгук — это Юнги. Чонгука много настолько, что он заполняет собой все: и сквозняки, по коридорам петляющие, и кофе жженый в кружке треснутой, и пруд мертвый, гнилью воняющий. Чонгука много настолько, что, кажется, хватает и на Юнги, потому что Юнги дергаться забывает уже, он трон с восседающим на нем «не так» в бездну сталкивает, он окно закрывает, а кружку треснутую в раковину ставит. Чонгук говорит: все так, хен. Все — это ты. Так — это про тебя. Юнги не спорит больше. Потому что если с ним все не так, то с Чонгуком не так тоже. А вместе они будут без «так» и «не». Они просто будут всем.