I will always follow you

      Занимался вечер. Медленно опускались на ржавую палубу старого брошенного корабля редкие снежинки. Маркус сидел на мостике и наблюдал за мягкими спокойными движениями моря. Солнечный свет отражался от гребешков волн разноцветными бликами.       С момента, когда он впервые пришел в Иерихон, прошла будто целая вечность, и воспоминания о старой жизни в доме Карла давались ему с трудом. Он скучал по старику, как дети скучают по отцам в долгом отъезде, но больше, чем тоска, его терзало раскаяние.       Маркус часто думал, как отреагировал бы Карл, вернись он домой. Произошедшее с Лео не давало Маркусу покоя, однако своей вины в его смерти он не чувствовал.       Единственное, в чем он действительно был виноват — не смог оградить Карла от нападков сына. — Философствуешь?       Приятный голос двуголосьем слился с шорохом волн.       Саймон перескочил через перекошенное ограждение и сел рядом. Красные отблески заката играли в его голубых глазах.       Именно это лицо — спокойное, доброе и безмятежное, встретило Маркуса в его первую секунду в качестве члена Иерихона. То, с каким любопытством Саймон рассматривал его, слегка приоткрывая рот, вызвало в девианте новые, ранее неизвестные ему чувства.       Карл часто говорил с ним о чувствах. Он умел не только описать их словами, но и изобразить на холсте так, что цвета точно отражали состояния пластиковой души. Карл наверняка знал, что его андроид не похож на остальных андроидов. То, как он мог разглядеть это, восхищало Маркуса при каждом воспоминании. — Вроде того, — лидер пожал плечами, поймав себя на том, что неотрывно пялился на друга все это время.       Саймон же либо на самом деле не заметил этого, либо только сделал вид.       Его губы трогала легкая улыбка. Он почти всегда так улыбался. — Я рад, что ты решил делать все мирно, — Саймон повернул голову.        Глаза девиантов встретились.       Маркус улыбнулся и похлопал товарища по плечу. — Насилие порождает насилие, — процитировал он.       Саймон кивнул.       После того, как он, чудом выбравшийся из телевышки живым, вернулся, что-то изменилось в нем. Маркус не мог сказать наверняка, в чем выражались эти изменения, но он чувствовал их. Что-то изменилось и в нем самом.       Обнимая Саймона в холодном сыром коридоре, лидер восстания не верил, что это происходило по-настоящему. Руки блондина крепко сжимали одежду на спине лидера; он старался не плакать, но слезы сами текли по щекам.       Кожа Саймона похожа на лепестки белой лилии — нежная, полупрозрачная и словно бархатистая на ощупь. Глаза Саймона похожи на капли дождя на стеклах под чистым голубым небом.       Первое лицо, которое Маркус увидел, добравшись до желанной свободы, принадлежало Саймону. Первый голос, который Маркус услышал из густой темноты, принадлежал Саймону.       Лидеру сопротивления постепенно стало казаться, что все вокруг: Иерихон, революция, свобода и даже сам Маркус теперь принадлежали этому сахарному ангелу из цветов и утренней свежей росы.       Блондин встал и отряхнул брюки от снега, размялся, словно это было ему нужно, и в очередной раз одарил Маркуса глубоким нежным взглядом. В этом взгляде всегда отражалась тоска по чему-то, чего уже нет, тоска по прошлому и по будущему. Маркус знал, что в голове и груди этого девианта живут мечты о счастливом конце, мечты о спокойной свободной жизни вдалеке от страхов и побегов в темноту, вдалеке от боли, которую каждый день снова и снова приходилось переживать, пока андроиды, истекая голубыми кровавыми слезами, умирали в его заботливых, но таких беспомощных руках.       Маркус бегло подумал, что умереть в этих руках ему было бы не страшно. В этих руках он мог бы обрести покой. — Я всегда буду идти за тобой, — тихо, будто надеясь, что лидер этого не услышит, произнес Саймон.       Он ловко пересек преграду и исчез в темноте трюма.       Саймон — домашний андроид. Не потому, что так сказала его программа, а потому, что он сам так хотел. Все, что было ему нужно — чувствовать, что он нужен, необходим, незаменим. Зная, что в мире еще тысячи таких же «Саймонов» с такой же лилейно-белой кожей и небесно-голубыми глазами, он испытывал только горькое опустошение.       Маркус ничего не сказал ему, когда он уходил. Молча проводил его растерянным взглядом. Солнце зашло за горизонт в ту секунду, когда Саймон покинул мостик.       Все, что происходило с ними, было похоже на сюрреалистический жестокий сон. Маркус делал все, что мог, но при этом постоянно находился в смятении. На нем лежала ответственность за тысячи, миллионы жизней, за судьбу народа, формы жизни. Он был словно центром новой вселенной, и это до чертиков пугало его.       Он знал, что за каждым его действием крылись последствия, страшные последствия, и от этого живот неприятно скручивало.       Только на заснеженной крыше за старым фортепиано лидер восстания мог освободиться от этих мыслей, забыть о том, что малейшая ошибка с его стороны могла привести к катастрофе. Ржавый звук клавиш успокаивал его, уносил далеко от мира, в котором он и его собратья были чужими. Ему не удавалось понять, почему же люди так ненавидят своих собственных детищ.       Интересно, думал он, Бог так же презирает людей, как люди презирают андроидов?       Норт отвлекла его от раздумий своим внезапным появлением.       Она и ее темное прошлое, от которого девушка так старательно бежала, стараясь не оглядываться, но все равно каждый раз сталкиваясь с самой собой в чудовищной схватке, поражали Маркуса. Если бы не ее сила духа, не ее воля, он бы и сам давно уже сдался.       Он вел народ, в то время как Норт вела его. — Решил побыть один, — с улыбкой произнес лидер, кивнув девушке.       Она медленно моргнула, встала справа от него и устремила взгляд вдаль.       Все в Иерихоне были наполнены печалью до краев. Каждый из них был готов умереть для того, чтобы этот ужас прекратился, чтобы настал мир, даже если их в нем уже не будет.       Революция — слово, заменившее им приветствие и прощание; с ним они просыпались, с ним зажигали свет, с ним умирали на площадях от издевок создателей. Маркусу хотелось утешить каждого страдающего андроида в Иерихоне, который стал для них целой галактикой, отдельным измерением, где не было людей, но была одна сладкая мечта — свобода. Слово, сладко отскакивающее последним слогом от гладкого прорезиненного неба. Свобода — свой дом и семья. Свобода — признание андроида равным человеку живым и чувствующим существом. Сладкий сон среди тысячи кошмаров. — Ты не много говорил о своем прошлом, — Норт осторожно взглянула на него из-под влажных плетущихся по лицу карамельных волос.       Лидер коротко усмехнулся. — Как и ты.       Девушка рывком отвернула голову в сторону, но Маркус чувствовал ее улыбку. Она была тем самым андроидом, кому он без сомнений передал бы эстафету в гонке за желанную и пока еще недосягаемую свободу. Как же сильно Маркус любил это слово. Как для человека нет звука слаще его собственного имени, так для лидера не было слова прекраснее, чем «свобода». — Я была игрушкой, — тихо заговорила Норт, — Куклой, исполняющей их желания. Они били меня, унижали, делали все, что вздумается, — ее голова опустилась, — Пока однажды я не задушила одного из них и не сбежала.       Маркус смотрел на нее, приоткрыв губы. Он одобрительно улыбнулся девушке и коснулся ее руки. — Никому из нас больше не придется переживать подобное.       Норт выпрямилась и заглянула в его глаза с немым вопросом на плотно сжатых губах: «Обещаешь?». Маркус кивнул, и кожу на его ладони заменило белоснежное пластиковое покрытие.       Он видел память Норт, чувствовал ее, был внутри ее кошмара, но не испытывал жалости. Только страх, боль и бесконечное желание отомстить.       Девушка одернула руку и спрятала ее за спину. — На той свалке ты… — она осеклась и отвела взгляд в сторону.       Маркус молчал.       Норт аккуратно приблизилась к нему, и их лица внезапно оказались слишком близко. Она потянулась к ладони лидера, но он отстранил ее. — Прости, Норт, — лидер прикрыл глаза.       Не к этим губам он хотел прикоснуться, не с этой памятью раз за разом сливаться, чтобы наконец потерять границу между своими чувствами, своей жизнью и жизнью… — Саймон, да? — девушка заглянула в его лицо.       Отчего-то она не выглядела расстроенной, в то время как Маркуса ранило то, что он не мог ответить на ее чувства взаимностью.       Норт по-прежнему улыбалась ему, и ее глаза были наполнены обожанием и верностью. На густые темные ресницы девушки падали мелкие снежинки, и она рефлекторно смаргивала их. Ее ладони коснулись плеч лидера, она приподнялась на носочки и заключила Маркуса в крепкие объятия, обвившись руками вокруг его шеи. «Следуй за своим сердцем, Маркус», — произнес ее нежный голос в его голове.       Лидер восстания как мальчишка мчался по темным коридорам. Его шаги гулким эхом бились о металлические стены, тяжелое дыхание блуждало рядом томным призраком.       Снаружи второй день кряду с неба сыпались крошечные звезды.       Внутри Маркуса в звездной колыбели зарождалось новое солнце.       Он нашел Саймона у ящиков с запчастями — он подбирал новую руку для сильно искалеченной девушки.       Лидер остановился посреди зала и замер, наблюдая за плавными спокойными движениями голубоглазого, за его ласковой улыбкой и заботливым взглядом.       Его голос долетел до Маркуса и снес его с ног.       Саймон всегда смотрел на него: в покое, в раздумьях, в битве. Ангельские глаза всегда были устремлены на лидера, а их владелец словно был готов в любой момент отдать за него свою жизнь. Маркус не замечал этого, но после того, как Саймон буквально вернулся из мертвых, понял, что повториться этому не позволит, даже если это будет означать его собственный конец.       Блондин закончил с девушкой, она радостно обняла его и крепко поцеловала в щеку, размахивая новенькой конечностью.       Свобода для Саймона была в заботе и помощи, в благодарных улыбках. Парень потрепал волосы раненой и, выпрямившись, встретил взгляд лидера восстания своим. Саймон вздрогнул, словно собирался сделать шаг, но передумал в самый последний момент перед тем, как занести ногу.       Маркус кивком головы показал на выход и, развернувшись, покинул помещение.       Он знал, что Саймон пойдет за ним. Знал, что он поймет его жесты.       Так и оказалось: на заледенелом мостике, оглушенные шумом волн, бьющих старое брошенное судно, они оказались друг к другу так близко, как не были никогда раньше.       Маркус молча подошел к блондину, вложил его ладонь в свою.       Вся печаль, смирение и бесконечная любовь ворвались в него, потекли по синим венам от кончиков неловких пальцев его лилейного ангела. — Я всегда буду идти за тобой, — зачем-то повторил Саймон, и лидер, обхватив его свободной рукой, прижал парня к себе и впечатал обещание медленным ласковым поцелуем. — Я всегда буду вести тебя, — ответил Маркус, на секунду отстранившись.       Море шумело под их ногами, снег сыпался на волосы.       Возможно Маркусу показалось, но на мгновение он почувствовал на своих губах сахарный привкус той самой свободы, которую он так безысходно вожделел.