Дорогой Ньют

Дорогой Ньют, Я пишу тебе из твоего прошлого, в котором были счастливы ты и люди вокруг тебя тоже. Из прошлого, в котором не было ничего идеального, но ты делал друзей счастливыми. Если ты читаешь это, значит, я мертв. Я пишу тебе в надежде, что ты сможешь прислушаться, несмотря на свой ужасно упрямый и вздорный характер. Что сможешь узреть истину в моих словах и последовать моим советам. Я еще никогда и ничего не хотел так, как этого. Если ты читаешь это, значит, ты эгоистичная тварь. В тебе не осталось ничего святого, кроме поистине поражающей уверенности в том, что ты по-прежнему святой. Это, пожалуй, единственная твоя сильная сторона. Но заметь, сила — не всегда хорошо. Люди должны быть добрыми, Ньют, потому что где, если не в добрых людях, искать причину зарождения вселенной? Ты, конечно, думаешь, что она появилась в результате Большого взрыва, но скажи мне, кому он вообще сдался? Я не верю, что люди возникли из череды случайных химических реакций. Было время, ты в это не верил тоже. Помнишь детство? Когда на твоей руке возникла метка — знак твоего соулмейта — разъедающая кожу голубыми чернилами насквозь? «Не заткнешься, отлюблю тебя до смерти». Все издевались над тобой, кричали обидное «пидор», когда ты проходил мимо, строили пакости и били после школы за углом. Что тебе тогда помогло? Доброта твоей матери. Ее добрые руки каждый вечер прижимали тебя к себе так сильно, что ты не мог представить что-то более важное в ее жизни, что-то, что она могла любить больше, чем тебя. Благодаря этому ты чувствовал себя нужным и находил силы снова идти в школу. К счастью, перед отправкой в Лабиринт тебе стерли надпись, как и все, что могло напомнить о прошлой жизни. В память о ней тебе оставили отпечаток заветных слов на внутренней стороне век и урок матери, научившей тебя тому, чему не научит ни одна школа — как бы больно ни было, чья-то доброта может сделать тебя счастливее. И ты это усвоил. Помнишь свою сестру, Соню? Ни черта ты уже не помнишь, овощ тупой. Ты ее очень любил и, пусть твои физические способности никогда не были впечатляющими, заботился о ней, как мог. Даже дрался с ее обидчиками в школе, когда у нее под коленкой появились розовые слова будущей половинки, хотя совершенно не любил насилие. Да и драться-то ты не умел, кланка кусок. Так что теперь ты должен вспомнить давно утраченное тобой же знание о том, что доброта — это та глубокая и всемогущая сила, которая движет планетами, властвует приливами и держит нас на поверхности Земли. Важно! не верь физикам, они наверняка попытаются навешать лапши на твои уши, а ты и рад пожрать. Важно! не верь писателям и поэтам, которые считают, что вместо слова доброта нужно написать любовь. Они дураки, и как раз им не помешало бы послушать технарей: любовь рождается из способности людей быть добрыми, а эти ослы путают причину со следствием. Все пороки, грехи и грязь рождаются из неспособности людей быть добрыми. Неспособности чувствовать боль ближнего, заботиться о тех, кто сам не может себе помочь, защищать слабых и искренне восхвалять сильных. Потому что это ли не доброта? Вспомни, а. Тебе сложно что ли? Ведь раньше, как бы противно ни было признавать, ты действительно был святым. Вспомни Глэйд. Да, ты никогда не был Алби. Ты не был лидером, который долгое время бессменно заставлял ребят верить, что они способны выжить в четырех стенах (буквально), что они способны построить кров и посадить необходимые овощи. Ты им не был. Но ты был клеем, на котором держалась вся эта способность. Знаешь, когда маленьких детей, еще не оскверненных миром, спрашивают о человеке, они первым делом говорят, добрый он или нет. Потому что это, по сути, и определяет нас. И про тебя, Ньют, все без исключения готовы были сказать: «Он добрый». Ты проводил экскурсии новичкам, помогал им влиться в коллектив, был везде, где над чьей-то душой сгущались сумерки, и тени этих туч никогда не накладывали на тебя свой мрачный отпечаток, потому что ты был солнышком. Лучистым и светлым. Ты был добрым. А потом был Томас. Он пришел, весь такой уверенный в себе, сильный, способный на все, даже убежать в Лабиринт очертя голову, как заправский бегун, чтобы помочь Алби и Минхо. Он пришел, и ты понял, что вот он — тот, ради кого природа сделала тебя тем, кто ты есть. Я помню, как ты был счастлив. Словно закатное солнце, освещавшее твою жизнь, вдруг поднялось в зенит и застыло там. Ты следил за распределением Томаса, за его успехами, за тем, как он вливается в наше маленькое общество и поражался легкости, с которой ему все это удавалось. Словно чертов Юлий Цезарь, он мог делать что угодно и оставаться при этом прекрасным. Не то что бы то же самое можно было сказать о тебе. Хрупкий и хилый от природы, ты стал еще более хрупким и хилым здесь, в Глэйде, где еды никогда не хватало. Но мышцы твои окрепли, дух повзрослел, и ты не был больше слишком страшным. По крайней мере, если умоешься. Ты жил словно на американских горках, где взлет на вершину сменялся мертвой петлей, и воздуха критически не хватало. Ты никогда не умел быть милым, поэтому все, что оставалось — быть добрым. Это был верный шаг. В наполненной переживаниями и ответственностью за себя и остальных жизни Томасу не нужны были сила или надежность. Всего этого было предостаточно и в нем самом. А вот доброта сделала свое дело. Доброта притягивает умы, потерявшиеся в потемках собственных страхов, словно огонек бабочек. Ты был лампой, а он — твоим мотыльком. Хорошо, что именно у тебя была надпись. Или нет?.. Время шло, но рассказывать о самом главном ты не спешил. Выжидал, когда весь этот ужас закончится, когда под окном перестанут разгуливать голодные гриверы, а горизонт не будут перекрывать огромные стены из камня и отчаянья. Ты не хотел, чтобы его решение было импульсивным или обуславливалось обстоятельствами. Ты хотел той правды, которая отражается в спокойной, непотревоженной воде. Думаю, были бы вы в другой ситуации, все бы получилось. Ты дождался бы нужного момента, рассказал о надписи, и зажили бы вы счастливо. Но вы жили именно там, где жили, и я не представляю иных условий, в которых ты мог бы стать тем, кем стал. Тем временем вы с Томасом стали лучшими друзьями, потому что сочетались до безумия. Полагаю, замученные подростки вокруг завидовали вашей связи, но не потому, что хотели такую же. А потому, что просто не были способны так отдаваться другому человеку, так доверять, несмотря на все предательства и закидоны судьбы, быть готовым без раздумий прикрыть задницу друга своей. (Не то что бы твоя задница стоила задницы Томаса). Ребята просто чувствовали себя лишними на островке вашего личного счастья. Но тех самых слов, выжженных на внутренней стороне твоих век, все не было. Ты жил в ожидании подтверждения того, что вы предназначены друг другу судьбой, как будто всего имеющегося тебе для этого было недостаточно. Даже тогда ты был тупым шанком, черт бы тебя! Гребаный параноик, мог бы, ударил бы тебя. Но я отвлекся (все эти экспрессивные выражения чувств вызваны моей глубокой любовью к тебе и только). Хотя нет. Знаешь, я ненавижу тебя. Сейчас, пока пишу это, я плачу, поэтому не обращай внимания на разводы внизу страницы. Плачу, потому что понимаю тебя, люблю и ненавижу. И, полагаю, я сам бы сломался тоже. Но судить об этом уже нельзя, потому что в эту самую секунду я умираю, и очень скоро от меня не останется почти ничего. Не то что бы от тебя осталось больше. Ты сломался. Ничего, со всеми бывает. Но знаешь, то, что ты потерял Томаса, вовсе не причина быть кланкорожей задницей. Все вокруг тебя пережили не меньшие лишения, а кто-то и большие. Кто-то из твоих друзей положил свою жизнь, чтобы ты мог сидеть на жопе, ныть и быть неблагодарной скотиной, которую когда-то в Глэйде забивали мясники. Помнишь эти визги, Ньют? Ты нисколько не лучше. Хватит наматывать сопли на кулак и выть оттого, что сам загубил Томаса. Этим ты ему не поможешь. Да и себе тоже. Хотя, знаешь, тебе уже ничто не поможет. Когда я начинал это письмо, я верил, что смогу вернуть тебя на тот путь, с которого ты сбился. Но знаешь, у тебя нет ни единого шанса. Ты слишком запутался в лабиринтах собственного разрушенного сознания, в котором нет ни единого огонька света. Повсюду только могильный холод и страхи, прямо как там, где скоро буду лежать я. Все там будем. Вокруг тебя такие же замученные жизнью люди, у них хватает собственных проблем, и как бы они ни хотели тебе помочь, они не смогут, потому что не смог ты. И я не смог тоже. Я помню, как это было. В наш временный лагерь ворвались ослепленные Вспышкой зомби и стали бросаться на всех подряд. — Томас! — закричал ты, словно ребенок, оставленный матерью. — Я здесь, Ньют, — послышалось где-то сбоку, и ты успокоился. Вы стали собирать ребят вместе и старались обороняться, как могли. Беда в том, что Томас был многофункциональным, а ты — нет. — Томас, сзади! Томас, сбоку! — слышались твои выкрики с паузой в секунду, и, похоже, они заколебали всех, особенно Томаса, который отвлекался, не успевая обработать смысл сказанных слов и думая, что ты в беде. — Не заткнешься, отлюблю тебя до смерти! — заорал он, не в силах больше переживать из-за каждого звука. Ты застыл. А это непозволительная роскошь в пылу битвы. Томас, конечно, прикрыл тебя собой. Он всегда это делал, только до этого все сводилось к маленьким косякам в лагере. Сейчас же твоя ошибка стоила ему жизни. Один зомби впился зубами в его шею, и он не успел отбиться от тех, что прилипли следом. Они буквально разорвали его на части, а ты стоял и смотрел. Вот такие они, американские горки: сначала взлетаешь, а потом задыхаешься в мертвой петле. После этого все быстро кончилось. Причем в прямом смысле все: без Томаса, нашего лидера, вероятность успеха была крайне мала. Единственным шансом был ты, клей, который возьмет все в свои руки, но ты не взял. Ты уже забился в свой личный лабиринт страданий и самобичевания и не мог найти пути обратно, поэтому пользы от тебя было ноль. Так все и развалилось. Быстро и навсегда. Вот почему я тебя ненавижу. Ты себя ненавидишь за это же. Знаю, что ты ничего уже не помнишь, бесполезный шанк, но я тебе напомню. Чтобы ты не мог спастись ни на секунду в своем забытье. Чтобы ты горел в аду собственных воспоминаний. Когда ты слабовольно попытался спрыгнуть со стены вниз, чтобы избавиться от любви, разъедавшей тебя изнутри, как чернила разъедают руку, рядом с тобой был Минхо. Он не стал задавать вопросов, когда твоя попытка закончилась неудачей. Или удачей? Ох уж эти шалости языка. Так вот, Минхо не стал. Но когда ты вернулся с разбитым лицом, ободранными ладонями, синяками и поврежденной ногой, очень сложно было поверить в версию, в которой ты просто запнулся и упал. Томас тоже не стал спрашивать. И сделал так, чтобы никто больше не спросил. Когда парни вправляли тебе кость, а тебя колотило от боли и страха, он пришел и спокойно сел у твоей головы. Ты затаил дыхание, я помню (а ты не помнишь, неудачник; или это снова удача?), и на секунду перестал кричать и биться в агонии. Он просто положил одну руку на твое плечо, а другой стал перебирать слипшиеся от пота волосы. Он говорил о какой-то чепухе, рассказывал, что Чак опять все испортил, на этот раз вызвавшись помочь Фраю на кухне, что Галли высокомерный ублюдок и снова на него наезжает, что в огороде беда — кто-то случайно опрокинул бочку с водой на грядки, и теперь весь урожай уплыл, в прямом смысле. Когда тебе резким щелчком вправили ногу, он лишь крепче сжал твое плечо и сказал, заканчивая рассказ: «Но ничего, мы как-нибудь справимся». Ты посмотрел ему в глаза и понял, что вы действительно как-нибудь справитесь. Когда вы вместе ходили на отработку, тебе досталось наполнить водой бочку и откатить на место, а ему прополка. Твоя нога еще не до конца зажила, да и сильным ты никогда не был. А у него все руки пылали оставленными тобой царапинами. Но, пока ты пытался представить, как будешь перетаскивать тяжеленный бак, он сходил к Алби и попросил поменяться. Ты об этом узнал, конечно же, позже, а с виду казалось, будто лидер просто передумал. И Томас таскал воду, катал бочку, пока ты сидел на принесенном им для тебя стульчике и полол грядки. А ему в раны забивалась ржавчина, их щипало из-за воды, мышцы ломило. И за обедом он как ни в чем не бывало шутил и веселил тебя. А ты чувствовал себя уставшим и позволял ухаживать за собой. Эгоистичная тварь! Когда тебе по статусу пришлось стоять лицом к лицу с Беном и выталкивать его за стену, Томас не рассуждал о том, что его чуть не убили, что у него снова открылись раны на ладонях, пока он отбивался от ужаленного бегуна и катался по земле, раздирая руки в кровь. Он лишь молча сел рядом и обнял, пока ты плакал в тишине и одиночестве у небольшого прудика за домами и занимался самокопанием. Парень вообще был золото. Пока ты его не угробил. Знаешь, ты его не заслуживал. Хотя, быть может, ты заслуживал его, пока Томас не появился в Глэйде. Потому что потом ты стал разнеженной принцессой, во всем и всегда надеявшейся на своего принца. А хочешь, открою еще тайну? Томас все знал. Я уверен в том, что он знал, знал, знал. Он знал, что вы соулмейты, хотя у него не было метки. Ему не нужно было услышать какие-то там слова, чтобы уверовать в любовь между вами. Ему вообще ничего не нужно было. Кроме тебя. Не имея никаких подтверждений, Томас в них и не нуждался. Он ждал, пока ты будешь готов признаться во всем. А ты, гребаный трус, все равно боялся невзаимности. Пожалуй, пора прервать свой поток желчи и оставить тебя наедине с возродившимися по моей воле воспоминаниями, которые больше не дадут твоей совести уснуть. Вспомни, о чем я писал в самом начале. Доброта, Ньют. Только доброта сможет тебе помочь. Причем чужой уже недостаточно. Теперь ты можешь надеяться только на свою собственную, давно утраченную в пылу самоуничтожения. Что ж, удачи. Искренне твой, Ньют