Побег в Торонто

Как же давно я уже в пути? Час, два или уже десять? Реальность расплывалась перед глазами яркими кляксами на солнце. Чужое небо встречало меня радушно, самолёт даже не трясло на виражах. Хотя не думаю, что уловил бы перемены. Лопатка нещадно ноет, что неудивительно, учитывая огнестрельное ранение, которое кое-как залатал в здание аэропорта — моей последней дислокации. Сейчас же внизу вижу высотные здания, среди них острой стрелой в небо виднеется Си-Эн Тауэр. Полюбовался бы на все эти красоты, если бы нервы не шалили. Знаю, что перво-наперво при приземлении нужно достичь окраин города, чтобы отыскать медицинскую помощь. Это сложнее всего, так как за всеми крупными больницами наверняка ведётся слежка. Не так уж легко убежать от своего прошлого, лучший вариант лечь под гробовую доску. Только вот такой вариант лично меня не устраивает, поэтому бегу изо всех сил, правда, в неизвестность. Но пока сердце бьётся, собью все ноги в кровь и найду выход из сложившейся ситуации. Почти засыпаю, то есть теряю крупицы сознания, когда касаемся земли. Глаза открывать больно, ещё ужаснее, когда молодая стюардесса треплет за плечо в желании вывести из сладкого сна. Место прикосновения сразу словно обжигает, закусываю кровоточащую с предыдущего раза губу. Потом улыбаюсь дружелюбно и, поднявшись, оглядываюсь: салон самолёта уже пуст. От сердца отлегает, когда и в автобусе не видно подозрительных лиц. Потом контроль — самое трудное, если бы своё оружие не отправил посылочкой под фальшивым именем. Благо брат когда-то жил здесь, пока не вернулся с задания. Не хочу даже вспоминать то ощущения утраты: сейчас о себе позаботиться надо. На внутренних ресурсах тела долго не протянешь, и дело тут не в потребности попить, поесть: регенерацию бы прибавить на пару пунктов. Жаль, мечты не воплощаются в реальность от силы мысли. В туалете организовываю себе перевязку, матерясь, когда свежую рану щиплет. Хотя чему удивляться, учитывая, что место, куда попала пуля, просто сцепленно скрепками из степлера, облито спиртом и замазано клеем для бытовых ран. Нонсенс в том, как лихорадка не оприходовала, даже ходить могу, не привлекая внимания обычных людей. Втягивать в свои проблемы кого-то не хочется. Глотаю пару таблеток с обезболивающим эффектом и сажусь в нужный автобус, что без лишних экскурсий забросит в черту города. Полюбуюсь достопримечательностями позже. Да и нечем тут особенно любоваться, всё напускное: все эти соборы как красивые обёртки на конфетках, что как дерьмо на вкус. Пытаюсь больше думать о хорошем, чтобы не так сильно кусать свои губы — и так распухли. До самого города добираемся только спустя три часа, и дело по сути не в дороге, просто автобус сломался. Везёт же мне сегодня. Как только машина вкатывается на церковную улицу, торможу и покидаю салон, выходя на свежий воздух, тут же ощущая на языке горечь и сырость; погода немного тоже неудачная, прямо как моя жизнь последние полгода. Попрощавшись взглядом с разваливавшимся транспортом, оглядываю территорию в поисках отделения доставки почты. Спустя минут двадцать встаю в длиннющую очередь, чувствуя, что эффект от лекарства начал проходить, рука всё больше немеет — лишь бы не заражение. Помышляю о радужном, отлегает от сердца, когда посылка оказывается в руках. Вскрываю её, убирая деньги по карманам, пряча сзади под длинной кофтой пистолет. После бреду по улице, ощущая ватность во всём теле, ноги даже тяжело переставлять. Забредаю в какой-то тёмный переулок, различаю невзрачную табличку на захудалой больничке. Лично мне всё равно: кошечка или собачка там сверкает, главное — здесь обязательно найдется чистый спирт, нити с иглой и человек, что поможет мне. Пусть не по доброй воле, но это не мои проблемы. Вваливаюсь в двери, видя, что в помещении безлюдно, жарко, ибо кондиционера это заведение не видело. Сразу захожу в процедурную и начинаю одной рукой стягивать верхний слой одежды. В таком вот интересном положении, без футболки в одних джинсах меня застукивает какой-то парень. Сразу направляю на него пистолет, параллельно разглядывая. На нём медицинский халат, ниже меня почти на голову, лицо миловидное, но по складке между бровями, понятно, что старше. Решаю, что не представляет опасности, но пушку принципиально держу наготове. Силы покидают измученное тело, место ранения занемело, по чувствительным участкам кожи текут теплые капли крови. Смотрю, наверное, с мольбой и прошу немного охрипшим голосом: — Помоги мне, тогда останешься в живых. Смотрит чересчур серьёзно, следом указывая на стул. Сажусь, уже плохо соображая, от боли искры перед глазами. Доктор же приближается, ощупывает место ранения, морщит носик и спрашивает: — Когда ранили? — Два дня назад, наверное. Отвечаю неуверенно — в голове сумятица. Напрягает и тот факт, что от паренька никак не пахнет, бета похоже. Вздрагиваю, когда в кожу вонзается игла, поднимаю ствол. Бета, опустив оружие одной рукой, по-доброму объясняет: — Обезболивающее. Придётся ещё и гной убрать, такую боль так просто не стерпишь. Киваю положительно, чувствуя облегчение от того, что пульсация, которая так долго досаждала, ушла на задний план. Даже не замечаю, как глаза начинают слипаться. Держусь из последних сил; хватает ещё минуты на две, потом скатываюсь в глубины своего сознания, думая только о том, что врач походу обманул. Мне нельзя доверять людям, но каждый раз покупаюсь. Лелею надежду на светлые умы — вот только их в нашем жестоком мире не осталось. Как только у меня хватает сил цепляться за свою жизнь, сам не знаю, ведь осознаю, что бесполезно, и выхода из порочного круга просто-напросто нет. Он замкнут, как лабиринт ветвист и страшен своим леденящим холодом. Однако надежда — это самая ужасная хрень — светит прямо в лицо и взывает к подвигам. На ней одной и живу, хотя зря… ой, как… зря.