Неверный танец

Солнце стоит высоко в небе; оно слепит Катару, и та щурится. И злится. Ведь даже вода, ей подвластная, подыгрывает Зуко в этом поединке. Пламя и солнце отражаются в ней белыми бликами и мешают следить за противником. Силуэт Зуко смазан и неустойчив в пространстве. Иногда он попросту исчезает из виду, и жар пламени ей приходится искать кожей. “Но так нечестно! Почему мы не можем тренироваться на восходе или на закате?” — крикнула Катара, когда они начали — и огненный вихрь чудом не сшиб ее с ног. “Ни один покоритель огня в своем уме не станет драться с покорителем воды, когда солнце низко. Не видать тебе честного поединка ни на войне, ни здесь, со мной!” Зуко смеялся, отвечая ей так, но Катара видела, что он намеренно сдерживает себя. Сейчас он перед ней примерно как пятеро солдат или три офицера армии Огня. Вполсилы. Может, чуть больше. А вот в полную силу, зная секреты Катары, он в силах ее одолеть. Они оба знают это. Но смысл их поединка не в результате, а в процессе. В пути к победе — ее или его. Катара и Зуко будто танцуют под шорох воды и гул огня. Танец их неровный, резкий, рваный — и он совсем не похож на парную атаку драконов, которую придумали в племени Солнца. Они не чувствуют друг друга. Истинное умение мастеров покорения стихий понимать противника по начальным движениям тела, как у Тоф, им недоступно. Из-за этого бой останавливается. Один из ледяных кинжалов проносится на излете, по краю веера пламени, и рассекает руку покорителя огня от запястья до локтя. Зуко кричит и прижимает руку к себе, пачкая грудь и живот. На землю капает, набирая ход, темный кровавый ручей. Катара бросает воду на землю и бросается к Зуко, позабыв о сражении. Она видит кровь — и почти чувствует чужую боль. В первый момент ей неважно, чья она. Ведь они на одной стороне. — Прости! — Сам виноват, — шипит Зуко и под ее напором нехотя разгибает руку. От вида собственной крови он злится и стискивает зубы, прогоняя тошноту. — Прости… — нежно и грустно повторяет она. — Я сейчас помогу тебе. Я вылечу рану. Катара собирает с травы капли пролитой воды, обволакивает ею кончики своих пальцев и прикасается к порезу. Вода мигом становится розовой. Ее руки так осторожны и так холодны... Крошечная радуга танцует на его ладони, раскрашенной темной кровью, и это так завораживает Зуко, что он теряет всякую злость. Радуга прямо у него в руках. Такая красивая. И… какой же красивой выглядит эта сосредоточенная девочка с крайнего юга, девочка, нет, девушка его возраста и его уровня силы, ищущая отблески боли в его глазах... А Катара ликует глубоко-глубоко в душе. Вот расплата за предательство, за ложь и за игру на ее чувствах в тех пещерах. Гримаса боли на его лице доставила ей удовольствие; странное, душное, тягостное, но все-таки удовольствие. Она убеждает себя, что это оно. — Чему ты улыбаешься? — подозрительно спрашивает Зуко. И Катару будто молнией бьет. Она отворачивает лицо и кусает губу до боли. Неправильно так думать. Зуко кладет другую руку ей на пальцы. К чести Катары, она не вздрагивает. — Принц Огня, пропустивший жалкий ледяной осколок — это действительно забавно. Теперь я знаю, насколько это опасно. Больше никому так со мной не повезет. Обещаю. Другую руку он запускает в волосы, по нервной привычке ероша их. Ему легчает с каждой секундой. Боль под исцеляющими руками Катары стихает волнами, как отлив. Когда исцеление завершается, Зуко снова ищет ее взгляда, но не находит. Катара отходит, отворачивается и разминает пальцы. — Продолжим? Зуко усмехается. Рука слушается его лучше прежнего. И именно ею он толкает воздух, нагревая его до еле заметного бледно-красного пламени, когда Катара поворачивается к нему лицом. Она пятится, охает и падает на траву. — Не видать мне честного поединка, да? — морщит носик Катара, с прищуром глядя на его великодушно, с ее точки зрения, протянутую руку. Охота свалить его на траву и вывалять в грязи за наглость, но ей это не под силу: Зуко намного сильнее и ее, и ее брата. Да и мазать грязью — не в ее стиле… Зуко щурится: — Ага. — Дурак. — Сам знаю. — Прекрасно. Она все-таки тянется к его руке, и, когда Зуко склоняется ниже, плещет ему в лицо ледяной водой. Он отшатывается, отфыркиваясь, как собака, и ловит взглядом ее красное от жара лицо. И, не выдержав, оба начинают хохотать.