Что будет, когда придёт заря?

Небо над ней алое, розовое, бордовое, небо над ней переливается позолотой, стекает на плечи, небо над ней такое далёкое. Солнце взойдёт, окроплённое тоже алым. В воздухе сладость трав, посеребренных росой, Эмма вдыхает полной грудью, думая о том, как много преодолел этот воздух, чтобы добраться сюда, как нёсся он через сосновые леса, обретая смолянистый запах сосен, как касался песка, вбирая его тепло, и улыбается. Тело лёгкое, почти невесомое, и огненные цветки в ладонях не беспокоят своим заревом, и тело раскачивается, и кажется, будто это волны моря несут её к солнцу, туда, где оно восходит или где погружается в воду. Зори здесь красивее, чем могли бы придумать боги, даже тот, первоначальный. Её несут медленно, словно драгоценную ношу, а за ней рдяные ленты вьются к земле и питают её, а там, где падают — разрастаются цветы, всходят в одно мгновение, и запах у них сладко-медный, шипровый, как если бы полынь полить мёдом. Последний день на земле, последний день во Вселенной. В ладонях горячо, пульсирует, она шевелит пальцами, морщась от боли, и тут же улыбается, будто и эта боль любима. Регина идёт у изголовья, временами касаясь её волос, всего на мгновение, не так, как было ночью, когда её пальцы перебирали тёплые пряди, когда полумрак скрыл блеск короны и происхождение, когда полумрак соединил земное и неземное. Но Эмма чувствует её и улыбается шире, словно в ладонях нет ран, и ноги её не кровоточат. В потемневшей зелени глаз влажный блеск, расколотый о гордость сердца. И так она красива в своей несчастной жестокости. — Не плачь, — шепчет Эмма, — они увидят, они же всё увидят. И Регина не плачет. А птицы поют. У подножия горы, чьё рождение Эмма однажды видела, море перестаёт качаться — они останавливаются, а время остановиться не может. Сегодня в жертву приносят Богов. И тем жертва ценнее, что любима, что вырвана из груди. _______________________________________________________ Земля под ногами такая горячая, сухая, рыхлая. И странное чувство жалящими иголочками пронизывает кожу стоп, вливается в кровь, достигает сердца и разрывается чем-то горячим, густым. Это людское солнце, оно бьётся над ними по-особенному, не так, как у них. Эмма поднимает голову, глядя на огненный шар в небе, и щурится, выставляет ладонь, чтобы защититься от света. Вне земли её собственное сияние куда ярче, мощнее. Вне земли людскому взору оно принесло бы гибель. Воздух вокруг такой, что хочется коснуться его языком, впитать сладость, роящуюся в пространстве. Люди, встречающиеся на пути, пугливо сворачивают, будто видят в ней нечто большее, чем в обычном человеке. Она чует их страх, но не пытается остановить их. Не для них она пришла. Эмма идёт на голос, который слышала посреди вековой ночи, когда светила спали, а Боги утопали в тишине, древние и уставшие. Голос звучал подобно тому, как звучат воды, падая с вершины гор, когда-то на заре веков Эмма слышала, как говорят реки, касаясь земли, как шепчутся камни, встревоженные водой, всё это воплотилось в том голосе, который вещал о силе и превосходстве. Голос звучал, и вослед ему проливалась кровь. Эмма не знала, что люди умеют так говорить. Эмма не знала, что люди умеют так жаждать. Потому откликнулась, вырываясь из сна, на призыв к отречению от молитв. Призыв, окроплённый тысячами жертв. — Нет власти выше моей, ибо пока солнце встаёт над этой землёй, сами Боги встанут на колени передо мной. С той поры, как чужая гордость коснулась её сердца, между ней и человеком, произносившим эти слова, будто нить натянулась. Тугое чувство, обосновавшееся в груди, между рёбрами жалит, клубится, Эмма прикладывает туда руку, и в ладонь что-то ударяется. Беспрестанно ударяется. Эта же нить ведёт Эмму к владениям жестокой Царицы Регины, уравнявшей себя с Богами. Босая и уставшая, Эмма входит в город, в сердце которого стоит дворец с золотыми крышами и серебряными шпилями, с башенками, чьи стены украшены драгоценными камнями. Здесь люди не сторонятся её, но глядят с опаской. Река, пересекающая город, манит своей прохладой, и Эмма спускается к воде, наклоняется, чтобы коснуться зыбкой поверхности и зачерпнуть ладонью. Вода заходится сиянием от её прикосновения, а сама Эмма испытывает необыкновенное блаженство. Стоило сойти хотя бы потому, что теперь ей доступны людские чувства, всё неизведанное становится таким простым и понятным, его можно ощутить, по-людски. И сама она теперь хрупкая, ибо бессмертие осталось за звёздами. Сияние, рождённое соприкосновением, достигает другого берега, над которым возвышается дворец Царицы. Эмма прислушивается, и до неё тут же доносится всё тот же голос. — Нет ничего, что я не могла бы взять, лишь возжелав. Она стоит перед мужчинами, снисходительно склонившими головы, на них доспехи, у них мечи. И тонкий силуэт женщины, горделиво распрямившей спину, спускается к ним на ступень ниже. В волосах её пылает ледяное золото короны. — Всё мирское принадлежит мне. — Ты всего лишь человек, — говорит Эмма, вглядываясь в воду, и видит, как фигура вздрагивает в отражении своего зеркала, как пятится, и как в этот момент от неё исходят тёмные синеватые волны гнева, недоступные человеческому глазу. — Твоя жизнь ничего не значит в сравнении и с одним днём из жизни божества. Царица оборачивается, пытаясь понять, кто посмел произнести эти слова. Взгляд её разящий не может отыскать источник слов. Она не успевает возразить, когда на своём берегу Эмма ныряет в воду, чтобы сойти с чужой зеркальной глади на другом берегу. Где всё блестит, словно солнце разлили по стенам, выкрасили солнцем пол. — Ты только пыль у ног мироздания, — говорит Эмма, видя, как от неожиданности и страха женщина в белом платье, расшитом серебряными нитями, снова пятится назад. В то время как с девушки, вышедшей из её собственного отражения, стекает вода, небо за её спиной густеет, наполняется, небо грозит обрушиться, — Так почему же ты, человек, равняешь себя с Богами? Спокойствие в голосе Эммы и безмятежность производят леденящий эффект на каждого, вызывая потребность склониться где-то на подсознательном уровне, словно сама суть человеческая отзывается на это присутствие, чует, но женщина выпрямляется, гордо вскидывая голову, и выступает вперёд. Бесстрашная, дикая, будто душа в ней не человеческая, а есть звериная. Мужчины стоят, не дрогнув, лишь руки опущены на рукоять мечей. Защищать её — тоже звон инстинкта в их крови. Царица рассматривает ту, что решила пошатнуть её власть перед её же воинами. Она понимает, кто перед ней, чувствует. Само её чудовищное, хтоническое присутствие вызывает трепет и животный страх, нависает тысячелетней тенью, а в глазах у неё отражается блеск звёзд, на коже у неё застыло лунное молоко. Красота её страшит, ибо чудовищна и манит, но за ней Царица различает собственное отражение в золотистом отблеске и улыбается. Ликует, потому что власть её здесь, на земле — велика. Она смеётся, запрокинув голову, и волосы её пересыпаются назад, словно смола стекает по плечам и шее, и Эмма, залюбовавшись, вдруг улыбается. Потому что она человек, самый обычный человек, но так сияет, что в груди бьётся от неясного чувства покоя, вся злость улетучивается, словно дым. Эмма не злится на человека, Эмма чувствует нечто более необъятное, чем солнце, и такое же горячее. Как если бы она смотрела на своё неразумное, но такое прекрасное дитя. Женщина оказывается внезапно рядом, быстрой поступью, лёгкими движениями, она как река, несущая погибель. И вот она очень близко, настолько близко, что можно различить запах её кожи, тонкий, маслянистый и глубокий, и на мгновение тысячелетнее божество замирает, переживая новые вспышки чувств. Будто внутри рождаются новейшие вселенные, крохотные, но сильные. Вся она грозная, пышущая свирепостью, от которой под рёбрами раскаляется и стынет, и вместе с тем прекрасна, по-настоящему прекрасна. В этот момент Эмма понимает, почему другие Боги, более старые, так любят этих существ. — За подобную дерзость тебя следовало бы казнить, — шипит женщина, прищурив глаза. — Ты забываешься, человек, — отвечает Эмма, снова улыбаясь, когда Царица делает жест рукой, и несколько мужчин выступает вперёд, намереваясь схватить Эмму. Но, не сделав и десяти шагов, они просто падают на мраморный пол, и слышится звон доспехов. Регина, подавив желание отступить, смотрит на Эмму, чьё лицо по-прежнему выражает спокойствие. Так её отец изображал титанов, пожирающих своё потомство, самое себя. И верша свой гнев, они были спокойными. И она смотрит на неё: вздернутый подбородок; взгляд, от которого тело пронзает дрожь; взгляд выдаёт, что эти глаза видели слишком много. Её волосы всё ещё мокрые, и Регина думает о том, как она попала сюда и что будет теперь. Она смеялась над богами, утверждая, что они мертвы, и боги её услышали. — Уйдите, — говорит Эмма, и стражники пугливо переводят взгляд на Регину, которая сдержанно и не отрывая своего взгляда от незваной гостьи, кивает головой. Они уходят, забирая с собой тех, кто пал. — Их жизни ничто не угрожает, — добавляет Эмма, переводя взгляд на Регину, — они придут в себя, как только сядет солнце. — Зачем ты здесь? — спрашивает Регина, где-то внутри она слышит отголоски страха, но проявиться ему она не позволит. — Мне интересно было посмотреть на тебя, — Эмма обходит её, рассматривая, и когда протягивает руку, чтобы дотронуться, ощутить её на кончиках пальцев, а затем стереть солнечный блеск с её плеча, Регина перехватывает её запястье, продевая его в кольцо своих пальцев. Они молчат, выжидающе глядя друг на друга, и тишина между ними искрится. Эмма накрывает пальцы Регины свободной рукой, потому что ей хочется видеть то, что она чувствует. Мягкость и тепло чужой кожи поражают, как ничто другое увиденное до этого. И она чувствует так много всего в нескольких местах одновременно: в горячем и бьющемся органе, который люди зовут сердцем, в ладонях, которые принимаются вибрировать под кожей, в губах, которыми хочется попробовать то же чувство, что доступно пальцам. Удивительно. Эмма знала людей прежде, но прикасаться к ним не приходилось, потому что не возникло желания. Удивительно. — И я хотела наказать тебя перед теми, кто слушал твои речи, и кого ты отвернула от богов, — произносит Эмма, поднимая голову и снова встречая взгляд внимательных карих глаз. Ладонь между её руками напрягается, но лишь на мгновение, потому что в следующий момент Регина улыбается и вырывается, отходя к арке, ведущей на балкон, откуда открывается невероятный, живописный вид на город, разморенный закатом. И куда только делось время? — Разве можно наказывать тех, кто вам не подвластен? — спрашивает она, не оборачиваясь. Эмма медленно направляется к ней, всё так же любуясь теперь уже вечерним заревом, обрамившим силуэт царицы, возвышающейся над своим городом. Она поднимает руки и стягивает волосы в высокий хвост, и Эмма смотрит на лопатки, не скрытые тканью платья, как они движутся под кожей от её действий, и думает, что это слишком красиво, чтобы другой человек мог вынести. Но ведь она не человек. — Я могла бы сделать это сейчас, — раздаётся голос Эммы, и от того, всё пространство звенит, отталкивается от стен, в голосе её сила, от которой рождаются мысли о неизбежности. И вот рука оказывается на шее тонкой, горячей и гладкой. Регина подаётся назад, запрокидывая голову, будто давая почувствовать своё уязвимое положение. Но Эмма разворачивает её, резким движением опрокидывает её на пол и смотрит на неё сверху вниз. Коленопреклонённая, свирепая, будто тысячи змей, она и есть змея, приготовившаяся ужалить — так она смотрит в ответ, и в глазах её ярость и восхищение, и страх. — Неверие не даёт вам свободы, — говорит Эмма, нависая над ней. — Неверие делает вас жестокими. А ты — змея, и народ твой отравлен. — Они стоят на коленях передо мной, — злобно шипит Регина, и в злобе её сок восхищения. — Боги — это прошлое. — Посмотри, царица, — усмехается Эмма, разводя руками. Наклоняется вперёд, и кончики её волос касаются лица Регины, но та не отстраняется, смотрит в глаза жадно, с усмешкой. — Сейчас склонилась ты. Эмма вглядывается в неё, вдыхая запах, исходящий от её кожи и растрепавшихся волос. Величественная, она даже на коленях внушает страх и силу, которая ярится под её рёбрами. И отчего она такая? Отчего так тянет к земле? Она молчит, а уходящее солнце стекает по её плечам, обнажая истинную красоту, но уродство сердца. Теперь, в подбирающейся тени, она кажется тем, кто явился из мест, откуда приходят боги. Тёмные боги. — Разве? — спрашивает Регина, и рот её искажает ухмылка. Тогда Эмма понимает, что спустилась к ней. Она стоит на коленях. Тогда Регина смеётся, запрокинув голову, и кажется, что ночь стекает ей в горло. Двадцать восемь дней и двадцать восемь ночей проходит с той поры, когда Эмма впервые ступила на земли, принадлежащие Регине. Двадцать восемь раз солнце всходит, озаряя два силуэта, сплетённых то в споре, то в гневе, то в любви, о какой не говорят, ибо она страшит своей возможностью. Двадцать восемь раз луна отвоёвывает небо, стекая на горячие тела, вымывая слова, злые, неосторожные. И тысячи раз их имена бьются друг о друга, оседая осколками на губах. А потом народ, усомнившийся во власти своей царицы, требует жертву, на которую Регина не готова, но которую принесёт. Эмма знает, что её любви недостаточно, чтобы Регина была счастливой. Ей нужна власть. Ей нужна преданность её народа. Ей нужен мир, даже если в нём не будет Эммы. Потому последующие ночи Регина проводит в тоске и в ожесточённой войне, которую ведёт с собой. Они узнали, кто таится во дворце царицы, они потребовали божественной крови, и Регина смотрит на город, в котором взрастила отравленное семя, и знает, что такова расплата за её богохульство, за гордость, коей в ней премного и теперь. Эмма садится рядом, Эмма берёт ладонь её и смотрит на горы, уходящие в небо. А в глазах её фатальная безмятежность, будто так уже было. Будто это «всегда» пролегло между ними и тянется, чтобы повторять, чтобы вызывать в ней это чувство. Чувство смирения. — Что будет, когда придёт заря? — спрашивает Регина, устало вынимая из волос венец своей власти. Алые камни поблёскивают в серебристой оправе, и Эмма внимательно смотрит на них, чуть вздрагивая, когда Регина кладёт корону рядом с ней. Как если бы она ничего не стоила, а Эмма стоила дороже мира. — Я думаю, что ты уже всё решила, — ласково отвечает Эмма, и в голосе её густым сиропом переливается печаль древности и пыль времён. От этого звука, заставившего померкнуть краски, внутри второй женщины один за другим происходят разломы и сочатся болью. Но Эмма улыбается, будто прощает Регину за её выбор, прощает за них обеих, потому что знает, Регина себя никогда не простит. — И ты мне позволишь? — её голос звучит надломлено, и вся она надломленная, хрупкая и золотая. И кажется, будто прямо сейчас можно всё исправить, отказаться от короны, лежащей рядом, как напоминание о самой большой человеческой глупости. — Разве я не жду восхода солнца вместе с тобой, Царица? — Эмма смеётся, чувствуя, как золотые лучи уже подбираются к этой стороне земли, как лунное молоко перетекает на другую половину земного шара. Она ложится и опускает голову на колени Регины, обтянутые неизменно белой тканью. И пальцы Регины осторожно перебирают её волосы, касаются щёк, трогают брови и закрытые глаза, которые она немедленно целует — на расставание. — Как-то ты сказала, что любовь — это слабость, — тихо говорит Эмма, и голос её доносится словно издали, откуда-то из прошлых времён, где ещё не сбиты кресты, и гвозди не заточены. — Я не стала тебе дороже власти, потому что ты веришь лишь в её долговечность и силу. А раз так, я сохраню её тебе, земная моя любовь. Моя единственная любовь. Что-то горячее падает ей на веки, катится по щеке, она распахивает глаза и видит, как Регина плачет. Плачет, потому что ей не хватает смелости что-либо изменить. А время неумолимо движется вперёд, осветляя ночь, пробуждая небо и огненный шар, который совсем скоро взойдёт над землёй приговором. — У нас есть ещё несколько минут, — шепчет царица. — Целая вечность, — задумчиво вторит ей Эмма, переплетая её пальцы со своими и рассматривая их, как в первый раз. — Боги преклонятся пред тобой, — улыбается Эмма сбывшемуся пророчеству. ________________________________________________________________ Она видит, как Регина закрывает глаза, когда крест поднимают. Кровь сочится из ран, впитывается в землю, и земля стонет, отзываясь эхом в небе. И небо тяжелеет, раздувается, небо грозится рухнуть. Боль дышит в ней на все лады, забивается под кожей, стекает по венам и бьётся в сердце. Но она смотрит на своего человека, распятая любовью, и улыбается. И прежде, чем последний вздох срывается с губ, она слышит, как царица кричит, пронзённая той же сталью, что вошла под бок растерзанному божеству. А птицы поют. У подножия горы, чьё рождение Эмма однажды видела, сегодня в жертву принесли Бога. И тем жертва была ценнее, что любима, что вырвана из груди.