Ребро
— Розенкранц! — слышит он откуда-то издалека, и сразу все остальные голоса затихают. Он не помнит, так ли его все-таки на самом деле зовут, но голос, голос — тот самый, единственно-настоящий, от звуков которого все тело будто сотней игл прошивает. Потому что сейчас они найдутся, и все станет хоть чуточку, но понятней. До этого все было совсем непонятно и неправильно. Скованные судьбы, связанные пути… Совсем-совсем неправильно. — Ты где? — кричит он что есть мочи и ускоряет шаг, почти бежит. Грохот шагов взвивается под потолок.
Скованные судьбы — плечом к плечу, Где ты?.. Все время до этого были вместе — будут вместе и тут. Гильденстерн мчится по коридору, а мертвые нарисованные короли презрительно кривят губы, глядя на него, — Мы люди маленькие, всех обстоятельств не знаем, это колесики внутри колесиков, и так далее… но какое это имеет значение? Дробь его шагов мешается с грохотом чьих-то чужих… — Ты где? — доносится из-за поворота — хочется завопить, засмеяться, но он лишь ускоряет шаг. — Здесь, — чеканит Гильденстерн, наконец останавливаясь, а сердце бьется еще сильнее, чем тогда, когда стало понятно, что они разминулись. Розенкранц замирает, стоя всего шагах в трех от него.— Здесь, — слышит он, а внутри все обрывается, и плечи начинают дрожать, и ладони, а голоса затихают, растворяются в грохоте шагов. — Вопрос вопросов: быть или не быть?.. — доносится откуда-то справа совсем тихо, но его это не волнует. Он улыбается и подходит ближе. Второй — все же Розенкранц или Гильденстерн? — тоже улыбается, но как-то кривовато. Сердце пропускает такт, а внутри все холодеет — что, если это — просто еще одна выходка чертова замка? Вдруг этот Второй — ненастоящий?
«А что ты будешь делать, Гильденстерн, если этот Розенкранц — всего лишь наваждение?» Он цепенеет от этой мысли, и в груди что-то — душа, наверное, — скручивается в тугой комок, и вообще ему тошно становится. Они срываются с места одновременно, чтобы дернуть друг дружку за рукав, ткнуть в бок, толкнуть в плечо — просто чтобы прикоснуться, убедиться в материальности, ощутить шероховатость ткани, тепло чужой ладони, холод латунных пуговиц. — Я боялся, — тихо говорит Розенкранц, и Гильденстерн прекрасно его понимает, и он, в общем-то, собирался сказать примерно то же самое, но… — Идиот! — он пихает Розенкранца рукой в плечо яростно (не всерьез, конечно, но все это волнение, старательно сдерживаемое, наконец вырывается наружу, успев переплавиться в гнев, раздражение), чтобы загасить этой яростью свой ужас. — Ты!.. Невыносимо!.. Пол-замка оббегал!..Нет, нет, это точно не наваждение. Наваждения не ругаются и не дерутся. Он смеется, потому что наконец-то все эти плутания, весь этот бред закончился. Теперь-то, вдвоем, они что-нибудь придумают. Друг мой, не молчи, не унывай… Второй еще кипит некоторое время, потом так же резко успокаивается. Вопрос его ничуть не удивляет. — Что мы будем делать? — Ну, нам нужно найти Гамлета. Ты ведь помнишь? Развлечь его, разузнать, в чем дело… Все образуется, — некоторое время Второй молчит, потом вдруг улыбается. — Не унывай.
— Не унывай, — говорит Гильденстерн, стараясь улыбнуться ободряюще. Они идут вместе (наконец-то, наконец-то вместе), и теперь уж никаких теней, и короли неподвижны, и эхо умолкло, хотя вопили они будь здоров. Друг мой, не молчи, не унывай… — Слушай, — роняет Гильденстерн, слово повисает в воздухе, в мертвенной тишине, от которой его опять пробирает дрожь, а Розенкранц останавливается, замирает каменным изваянием. На лице его тревога. — Ты… Пока плутал, не замечал ничего… Необычного?— Необычного? — переспрашивает он, и некоторое время они молча смотрят друг на дружку, глаза в глаза, не шевелясь, не отрывая взгляда. — Да, необычного, — кивает Второй, и на миг снова возвращаются голоса, и мертвенный запах цветов, и прикосновения лепестков… — Нет, — не моргнув глазом, говорит он (так все-таки, Розенкранц или Гильденстерн?). Второй кивает. — А ты? — Нет, — мотает головой Второй, и они смеются, рассеивая тишину. Не молчи.
— Нет, — говорит Гильденстерн, понимая, что Розенкранц-то тоже лжет. Ну да плевать. Тут и так полно всякой чертовщины. Вспомнить хоть ту же орлянку. Не молчи. — Может, поиграем в вопросы? — предлагает Розенкранц, и это прекрасный способ не молчать. — А что это даст? — отзывается Гильденстерн.
