Доверие это... любовь

— Отчего же так печален, сокол мой ясный? — ласково шептала призрачная Оксана, своими мертвенно-бледными, но удивительно ласковыми руками поглаживая поникшие плечи Гоголя, тщетно пытаясь вытянуть из него хоть слово. Да только без толку. С того самого момента, как убили Ульяну, такая тоска взяла писаря, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Сам он даже не ведал, отчего. Поняв, что сейчас не самое подходящее время пытаться завладеть вниманием писателя, Оксана отстранилась и с лёгкой улыбкой произнесла: — Знаю я, ненаглядный, что тебя гложет. Не доверяет тебе более строгий следователь, обидел твою душу неповинную почём зря ложными обвинениями… Пугает твой тёмный дар простых людей, Николай! Того и гляди, вовсе за самого Всадника примут… — русалка чуть глумливо усмехнулась, не сводя своих ясных очей с юноши. — Оставь, Оксана, — безрадостно бросил Гоголь, пряча лицо в ладонях. — Александр Христофорович лишь добросовестно выполняет свою работу, и не его вина, что я вызываю столько подозрений. Сам оплошал, сам же и буду исправлять свои ошибки. — Интересно, как, — насмешливо протянула мёртвая красавица. — Доверие так просто не вернуть. Уж не пойдёшь ли посреди тёмной ночи к следователю, дабы упасть ему в ноги и удостоверять в своей неповинности? — Ну, что ты, в самом деле… Да Александр Христофорович и слушать меня не станет! — Да только коли не объяснишься с ним, так и будешь терзаться, — со вздохом заметила Оксана, опустив ресницы. — А, впрочем, нет худа без добра. Так что не печалься, Николай — глядишь, позже всё уладится… — Ты права… Я должен объясниться!.. — неожиданно встрепенулся Николай Васильевич, резко вставая с кровати и чуть ли не бегом вылетая за дверь. — Спасибо, Оксана! — успел крикнуть он, оставляя оторопевшую русалку в полном недоумении. *** Приближаясь к участку, Николай Васильевич в душе надеялся, что не столкнётся там с Тесаком или кем-нибудь ещё. Иметь лишних свидетелей при столь важном разговоре ох как не хотелось. Вся эта затея вызывала в нём какое-то странное чувство дежавю, но писарю, к счастью, было не привыкать к подобным авантюрам. Иначе ноги его не было бы в Диканьке — ещё со дня смерти Якова Петровича. Вряд ли, не зная, на что идёт, юноша остался бы здесь. К счастью, Александр Христофорович был в своём кабинете один, сидя за столом и что-то записывая на пергаменте. Но услышав звук распахнувшейся двери, он тут же поднял глаза на ночного гостя. Судя по недоумённому взгляду и поднятым бровям, Бинх ожидал увидеть у себя в участке Гоголя в самую последнюю очередь. Да ещё и в столь поздний час. В душе тут же всколыхнулась характерная неприязнь к писарю. Следователя действительно раздражало одно лишь присутствие этого черноволосого недоразумения, чьи выходки каждый раз выводили из себя и вызывали острое желание замахнуться для приличия кнутом. Более того, после истории с убийством Ульяны, он всерьёз засомневался в дознавателе и резонные подозрения вкупе с личной неприязнью к нему только усилились. — Чего вам ещё, Николай Васильевич? — с напускным раздражением поинтересовался Бинх. — Не видите, я занят. — Александр Христофорович… — писарь несмело мялся на пороге, кусая губы. — Мне нужно с вами поговорить. Прошу, это… очень важно. Насторожившийся следователь с подозрением осмотрел юношу, пытаясь понять, чего ему нужно. Гоголь явно был сильно взбудоражен и чем-то страшно взволнован. Его руки тряслись, а язык заплетался. Александр Христофорович на мгновение даже решил, что произошло очередное убийство. Но тут писарь огорошил его ещё больше: — Это по поводу смерти Ульяны… Неужто выяснил, кто убийца, подумалось Бинху. Ну, или же сам признаться решил — авось, совесть заела. Так или иначе, следователю не оставалось ничего, кроме как выслушать писаря. — Вы пришли ко мне сознаться, что это ваших рук дело? — не удержавшись от того, чтобы не задеть Гоголя, насмешливо фыркнул полицейский, не без удовольствия наблюдая промелькнувшую обиду в голубых глазах юноши. — Вы так и думаете, что это моя вина? Но зачем тогда мне было помогать вам со всеми предыдущими расследованиями? — с непониманием и горечью выдохнул писарь. — Вы делаете спонтанные выводы, даже не присмотревшись к человеку. Зачем вы так?.. Неужели вы не понимаете, что я хочу помочь? Хотя бы ради того, чтобы завершить дело, из-за которого погиб Яков Петрович! — в отчаянии прокричал он, не сдержавшись. Следователь даже опешил от такой наглости. Ещё никто не осмеливался повышать на него голос. А этот… Гоголь, вздумал ещё предъявлять ему какие-то осуждения. Он совсем, что ли, страх потерял?! Сначала врывается в участок посреди ночи, потом смеет ещё что-то доказывать. И пускай в его словах ощущалась доля правды, спускать подобное самовольство писарю с рук Александр Христофорович не собирался. В конце концов, главный он здесь, али не главный?! — Николай Васильевич, мне что, запереть вас здесь на ночь?! — сорвался Бинх, резко вскакивая со своего места, едва не опрокинув стул. — Тогда вы мне поверите? — с плохо скрытой мольбою посмотрел на него Гоголь. — А в чём я должен вам поверить? — скрестив руки на груди и не сводя с писаря прожигающего взгляда, холодным тоном поинтересовался следователь. Николай опустил голову. — Александр Христофорович, не делайте вид, словно не понимаете, о чём я, — голос его странно дрогнул, словно Гоголь вот-вот был готов разрыдаться. Оттого у Бинха сердце неожиданно защемило жалостью. Он нервно отмахнулся от сего нелепого чувства, на мгновение решивши, что сходит с ума. Вот, всё-таки недаром говорят — с кем поведёшься, у того наберёшься. Хотя нет, чушь… Усталость, скорее всего — работа днями напролёт без отдыха, вот злые слабости и дают о себе знать. Подумав об этом, следователь решил поскорее выпроводить упрямого писаря и пойти спать — а разбираться со всем уже завтра. — Николай Васильевич, уходите сейчас же или я буду вынужден задержать вас, как подозреваемого! — Бинх указал пальцем на дверь, всем видом своим давая понять, что не желает больше ни видеть Гоголя, ни слушать его бредни. Тот невольно дёрнулся, словно его ни с того ни с сего хлестнули кнутом, после чего поднял глаза на Александра Христофоровича. И сколько же в них было растерянности, сожаления, боли и отчаяния! Следователь даже поразился, как можно передать столько чувств одними лишь глазами. Спонтанное желание кинуться к писарю и прижать его к груди сполна завладело мужчиной, и он, тихо ужаснувшись, понял, что ему нужно непременно убраться отсюда. Иначе, видит Бог, беды не миновать… — Вы лишь один раз увидели меня на месте преступления, а уже делаете поспешные выводы, — почти шёпотом произнёс Николай Васильевич с ощутимой горечью в голосе. — Я не желаю с вами разговаривать! — отрезал Бинх, даже не глядя в его сторону. Вот как саблею по сердцу. От обиды у Гоголя спёрло дыхание, а на глаза начали наворачиваться злые слёзы. Проклятое чувство отчаяния болезненной тяжестью давило на душу. А, впрочем, на что он надеялся? Что сможет в чём-то убедить непреклонного следователя? Он и с самого начала не вызывал у Бинха особого доверия, а теперь оно и вовсе грозилось разрушиться навсегда. И осознание этого, почему-то, вызывало нестерпимую душевную боль. Именно её, а не что-либо другое. Не выдержав, Николай Васильевич несмело сделал шаг в сторону следователя. Александр Христофорович стоял к нему спиной, собирая со стола какие-то бумаги. Неслышно приблизившись к нему, Гоголь неожиданно для самого себя обнял Бинха, уткнувшись лицом в его густые кудрявые волосы. Мужчина вздрогнул всем телом и на какое-то мгновение словно окаменел. Но затем последовал резкий рывок — полицейский попытался расцепить гоголевские руки. — Не трогайте меня! — но Гоголь лишь плотнее сомкнул руки вокруг бинховой талии и, чуть отодвинув подбородком вьющуюся прядь волос, с трепетом прижался губами к тёплой шее Александра Христофоровича, слегка поцеловав бархатистую кожу. Тот вновь содрогнулся, но сопротивляться перестал, и еле слышный нервный стон сорвался со следовательских губ. — Немедля прекратите это! — срывающимся голосом выдохнул Бинх, поёжившись от тёплого дыхания в районе своей шеи и до побелевших костяшек пальцев сжимая край стола. — Никак, совсем с ума сошли! Николай Васильевич, хоть и дрожал всем телом, но рук не разжимал. Запоздалое осознание своего поступка сковало его ужасом — казалось, что даже лёгкие забыли, как надо дышать. Страх холодной змейкою проскользил по позвоночнику, пробрался в голову и застыл там, отключив контроль над всем телом. Невероятно хотелось исчезнуть, провалиться под землю от стыда. В комнате повисла гробовая тишина, и в ней было слышно лишь прерывистое дыхание Александра Христофоровича, да шумное биение сердца едва живого от страха Гоголя. Одному Богу известно, сколько они простояли в таком положении, пока писарь наконец не набрался смелости отстраниться от следователя. Бинх тут же повернулся к нему лицом. Его резкий, словно стрела, взгляд пронизывал, казалось, насквозь несчастного Николая Васильевича, проникал в самую его душу. Нерадивому «дознавателю» бы упасть на колени, бессвязно шепча извинения, но губы лишь дрожали, потеряв бесценный дар речи. Александр Христофорович, судя по всему, именно ждал объяснений, но поняв, что ничего не добьётся, заговорил первым. — Николай Васильевич… Вы, никак, совсем страх потеряли? Или так сильно за решётку угодить хотите? — голос Бинха казался неестественно хриплым, однако в нём по-прежнему оставались характерная твёрдость и внушительность. — Н-нет, Александр Х-христофорович, я… П-простите, ради Бога, п-прошу… Я… я не знаю, что на меня нашло!.. — дрожащим голосом лепетал Гоголь, в отчаянии мотая головой и коря себя за то, что сорвался и позволил себе этот поступок. Но было поздно — сделанного-то не воротишь. «И какой бес заставил меня обнять его?.. — сокрушённо подумал писарь. — Что Александр Христофорович теперь обо мне подумает?.. Он и без этого презирал меня, и вполне заслуженно!.. А теперь и вовсе замечать перестанет, да будет избегать, как чумного… Чёрт возьми, какой же я дурак!..» — Теперь вы имеете полное право задержать меня, — с горечью выдохнул он и замер в ожидании выговора. Однако Бинх вместо ответа резко взял ошарашенного писаря за плечи и притянул к себе. Тесно прижатый к его груди, Гоголь слышал, как громко и отчётливо стучало его сердце. Он вообще, можно сказать, ни разу в жизни по-настоящему не обнимался ни с кем, а потому не предполагал, что даже простые на первый взгляд объятия могут так сильно волновать и будоражить кровь. Собрав всю свою оставшуюся смелость, дрожащими руками он осторожно обнял следователя в ответ, и получилось это даже куда более трепетно и интимно, чем полагалось. Только писарь этого не осознавал. Ему было спокойно и по-особенному уютно в крепких объятиях Бинха, а посему мыслей о том, чтобы отстраниться, даже не приходило в голову. — Господин дознаватель, вы меня совсем с ума свести решили своими выходками? — обречённо поинтересовался полицейский. Николай Васильевич, почувствовав его тёплое дыхание у себя на волосах, непроизвольно вздрогнул. — То с пустым пространством разговариваете, то в обморок на ровном месте падаете; а то и вовсе врываетесь ко мне посреди ночи и ведёте себя, как безумный! — Бинх тяжело вздохнул, зарываясь рукой в смолистые волосы писаря и перебирая пальцами непослушные пряди. — Александр Христофорович, вы мне верите?.. — не разрывая объятий, Гоголь с надеждой вгляделся в светлые глаза следователя. — Что я не убивал Ульяну и других девушек? — Это на вашей совести, Николай Васильевич. На сей раз поверю вам, — беззлобно усмехнулся Бинх, поглаживая писаря по волосам. — Бог вам судья; или дьявол, в кого вы там верите… — Спасибо вам, Александр Христофорович… — еле слышно прошептал писарь, и его тронула робкая, по-детски радостная улыбка. Сердце его трепетало от радости. Неотрывно глядя в лицо следователя, Николай Васильевич вдруг окончательно и бесповоротно осознал, что, чёрт возьми, любит этого человека, держащего его в своих уверенных и сильных объятиях. Любит до беспамятства и всем сердцем, что, на самом деле, казалось чем-то запредельным и вызывало тьму противоречивых чувств. Гоголь непроизвольно глянул на чуть обветренные, сжатые в тонкую линию губы следователя, и что-то в этом было такое, что заставило его неловко сжаться. В груди вспыхнуло извращённое желание ощутить хоть один поцелуй этих губ, с которых так часто слетали жестокие, сказанные с неприкрытым сарказмом слова… Писарь даже подумал, что действительно сошёл с ума, и уж хотел было вырваться из объятий, однако замер, когда руки Александра Христофоровича сильнее сжались на его талии, не позволяя отстраниться. А в обычно холодных глазах главы полиции было столько нежности и тепла, что Николай Васильевич непроизвольно сглотнул, не поверив, что это происходит наяву. Предвкушение наслаждения пронзило его, словно молния, внутри всё затрепетало. Следователь склонился так близко, что Гоголь ощутил его горячее дыхание, замерев в томном волнении, прежде чем тёплые губы полицейского накрыли его собственные… Поцелуй получился очень осторожным, словно изучающим, но таким приятным и трепетным, что это вскружило молодому писарю голову. Позабыв обо всем на свете, он обнимал Александра Христофоровича за шею, целуя со всей страстью и любовью, на которую был способен. Для них обоих этот долгожданный момент примирения был также важен, как и те тёплые чувства, невероятно чудесным образом оказавшиеся взаимными.