Волчье чутье

      Волки прекрасно чувствуют запахи — одна из тех вещей, которым ее научили родители в детстве. Еще тому, что зима дышит прямо в спину, тому, что семья, долг и честь — главные слова в жизни любого человека. Сейчас это было неважно: какой смысл в гордых девизах, когда все твои любимые мертвы? Зачем выполнять долг и беречь честь, когда мир вокруг утопает в липкой мерзости, наслаждаясь ею и не пытаясь спастись?       У волка тоже есть свой запах. У отца — терпкий мускус с горьким привкусом, у матери — увядающие летние цветы. Робб пахнет кожей, которую кладут на доспехи, а Арья — жарким полуднем. Какой запах у Джона она не помнит — бастард никогда не заслуживал внимания маленькой леди, ароматы Брана и Рикона для нее одинаковые, детские и безликие.       Собственное имя кажется безвкусным, когда она вертит его на кончике языка. «Сан-са» — проговаривает про себя по слогам, пытаясь найти в нем новые оттенки. Запах у этой потрепанной северной волчицы совершенно не дикий, а жалкий — страх. Она не лютый зверь, который бросается на прутья клетки, пытаясь выбраться, рассекая кожу под всклокоченным мехом, она жалкая дворняжка, рискнувшая довериться не тому человеку и угодившая на цепь.       Вся Королевская Гавань воняет так, что приходится морщить нос, но это даже близко не напоминает северный оскал. На ее месте Арья была бы уже мертва, в шкуре сестры Санса не протянула бы ни минуты — злая ирония, но две такие разные волчицы научились выживать, хоть каждая и по-своему. Страх смешивается со злостью, руганью, потом и плачем, теряется в толпе, и она благодарит старых и новых богов за то, что не каждому дано родиться волком.       Она стоит посередине тронного зала совершенно одна, несмотря на толпу зевак вокруг. Все эти благородные лорды, леди, их дети и их слуги — все они одинаково ничтожны в её глазах, неспособны хоть как-то повлиять на жестокость мальчишки на троне. Им нравится смотреть, как рыцари из Королевской гвардии бьют ее чуть ниже ребер, заставляя глухие хрипы вырываться из приоткрытых губ. Санса стоит на коленях в изодранном этими сирами платье, придерживая корсаж, слизывая кровь с губы. Ее запах не перебивает смрад вокруг, не заглушает удовлетворение Джоффри, наслаждающегося видом.       На плечи падает тяжелая, бывшая некогда белой ткань, от которой веет злобой, усталостью и преданностью. Если бы ей кто-то когда-то сказал, что тряпка Пса станет для Сансы защитой лучше, чем любое шелковое покрывало или самый острый меч, то она расхохоталась бы ему прямо в лицо, наплевав на все приличия и эти ее правила, вызубренные благодаря урокам септы.       Этот плащ стал ее оберегом, символом островка безопасности среди всего этого моря безумия и жестокости. Иногда Санса накрывалась им, хотя в столице никогда не было достаточно холодно для этого. Она закрывала глаза, и сразу же встречалась взглядом с другими, серыми, которые смотрели на нее не злобно, не с презрением, а с сочувствием. «Забавно, — думала она, — самый страшный человек среди свиты короля стал для меня единственной опорой», — и хихикала собственным мыслям. Санса с Псом не разговаривали до той самой встречи во время битвы на Черноводной; тогда она уловила совершенно другие нотки — решимость, надежду, а самое главное — страх. «Добро пожаловать в мою свору, Пес» ,— часто думает она после той ночи и сожалеет о несделанном.       Если Королевская Гавань нестерпимо отдавала грязью, то Орлиное Гнездо пахнет совершенно иначе, источает сладость, можно даже сказать приторность. Каждый раз, когда мимо проплывает Бейлиш, мимолетно касаясь подбородка или ее шеи, в нос ударяет лживость и изворотливость. Все вокруг кажется Сансе ненастоящим — сырость стен, ветер, завывающий за окном, холод, от которого комната съеживается до размеров сундука. Она успешно делает вид, что оставляет окна открытыми не для того, чтобы появился повод с ног до головы укутаться в плащ, который приобрел почти серый цвет, пока был надежно спрятан между ее платьями.       Запах никуда не пропадает, а окружает ее сизым облаком, путешествует за Сансой по каменным коридорам башен, смотрит, как Петир дарит ей склизкие прикосновения, а венка на шее девушки предательски выдает ее отвращение. Аромат будто осуждает ее за глупость, которая стоила ей свободы, за доверие к этому лживому человеку. Санса и сама все это знает, черт бы побрал эту тряпку. Кажется, что она сходит с ума, и по ночам ей чудится, что тяжелые полы плаща превращаются в грубые теплые руки, которые обнимают хрупкое, почти прозрачное тело неловко и с неумелой нежностью.       -Алейна, — доносится вкрадчивый голос с другого конца длинного стола, — пришло письмо из Солеварен.       Она хмурит брови и вопросительно смотрит на Петира, всем своим видом спрашивая, зачем дочери-бастарду нужно это знать.       -Разбойника с собачьим шлемом, разрушившего деревни, наконец-то убили.       Мизинец смотрит выжидающе, словно пытаясь отыскать на ее лице отголоски прошлого, хоть тень Сансы Старк, но Алейна Стоун, его дочь, лишь сдержанно кивает и жалуется на плохое самочувствие.       Бастард Бейлиша не чувствует ничего после этих слов — какое ей должно быть дело до Пса, о котором она наслышана только по рассказам отца? Она доходит до поворота к своим покоям, а после бросается бежать сломя голову, чтобы не разрыдаться прямо в коридоре, захлопывает дверь и кидается к сундуку, дабы достать плащ. От него все еще пахнет преданностью, и в Сансе теплится надежда на то, что Клиган еще жив, ведь вещи отца перестали отдавать мускусом после его смерти, а тряпка все еще бьет в нос привычными нотами.       О браке с Болтонским чудовищем Санса вспоминать не хочет, что сразу дает понять всем окружающим, проведя красную черту между своим прошлым и настоящим. Джон не докучает ей вопросами, потому что сам прекрасно понимает, он ведь не слепой. Он видит не успевшие зажить и уже затянувшиеся шрамы на руках, когда сестра, закатав рукава, греет руки у камина в покоях их родителей, а застывшие кусочки льда в ее синих глазах способны убивать белых ходоков не хуже драконьего стекла. «Кстати, Джон пахнет странно, — отмечает Санса, — не по-родному», — и радуется, когда волчье чутье не подводит ее и брат-бастард оказывается Таргариеном. Это не мешает ей любить Джона — просто теперь все становится чуть правильнее.       Он удивляется, когда видит, чем занимается Санса вечерами в отвоеванном кровью Винтерфелле. Она достает откуда-то грязно-белый плащ и упорно вышивает по ткани короткими стежками, оставляет несколько красных капель, потому что пальцы уже и не помнят, когда она брала иглу в последний раз. Джон кивает на проявляющийся рисунок и хвалит вышитого волка.       «Не волка, — думает и хмыкает про себя Санса, — но ты близок».       Король Севера не понимает, почему она не носит обновку, а прячет обратно в сундук с вещами, но ему становится некогда думать об этом. Долг зовет Джона на Юг, а потом за Стену. Без него Сансе становится холоднее даже в отапливаемом горячей водой замке, и это прекрасный повод снова достать плащ. Запах начинает слабеть с каждым днем, но это не пугает леди Старк. Она что-то чувствует там, вдали.       Когда Джон возвращается из-за стены со своим отрядом и мертвецом, который судорожно рвется из клетки и верещит ужасным голосом, в воздухе что-то меняется. Ей даже не нужно поворачиваться и поднимать глаза, чтобы понять, с чем это связано.       -Клиган, — полушепчет она, задыхаясь от силы такого знакомого запаха, — у меня есть кое-что ваше, — и протягивает ему сверток, заглядывая прямо в глаза человеку, невидимое присутствие которого делало ее ненастную жизнь чуть лучше, — вы же не намереваетесь снова от меня улизнуть?