Риторический вопрос

Юнги слышит вздохи, высокие и звонкие голоса, слышит бесчисленные щелчки фотокамер и тоненький писк включающихся видеозаписей. Слышит стук и шуршание обуви по чистому паркету и слышит, кажется, движение самого воздуха. Свет софитов, направленных откуда-то сверху на не особо высокую сцену, мягко рассеивается сквозь всё тёмное пространство, огибая высокие и подтянутые фигуры каждого из участников группы, цепляясь за разношёрстные складки на одежде, блёстки и украшения, за кожаные ремни и уложенные идеально волосы с парочкой всё же выбивающихся из общей укладки непослушных прядок, проходясь затем аккуратными лёгкими касаниями по мягкой и чистой коже совершенно особенных и индивидуально неповторимых черт лица каждого из мемберов. Юнги, на самом деле, любит своих донсенов и хёна больше всего на свете. Каждый фансайн, несмотря на усталость после выступления с заглавной песней нового альбома на очередном шоу, всё же даёт некоторую подзарядку от общения с фанатами, множество которых приходит подарить старающимся изо всех сил всё больше с каждым днём парням свою любовь и благодарность, тогда как, Юнги знает, песни и всё, созданное для фанатов с новым промоушеном, отдаёт в душе каждого поклонника такими же теплом и заботой, что ощущает и Мин в данный момент. Альбомы с тонкими переливающимися нитями узоров на тёмных обложках, мелькающих перед глазами, серебряные маркеры, как обычно пачкающие ладони во время подписи каждой копии, сами свежезаписанные треки, где-то позади тихим фоном обволакивающие хоть уже и привыкшие к новому звучанию музыки уши, яркие улыбки фанаток и тёплые ладони каждой из них — всё это Юнги любит и ценит так сильно, как никогда бы не смог в полной мере выразить в действительности, хотя и знает, что все в группе и команде стаффа понимают, насколько Мин, на самом деле, чуток до всего подобного из года в год. Наставший момент чтения вопросов от фанатов после окончания автограф-сессии тихо впечатывается во времени, расплывчатыми отголосками мелькая во всё том же сознании Юнги. Тёплые улыбки на автомате, но не потому, что так нужно. Потому, что привычно, любимо, комфортно. Весёлые реакции макнэ на очередной забавный вопрос о длинных волосах Тэхёна, традиционный смех Джина и ямочки Намджуна, всё заметнее появляющиеся с каждой секундой на упругих щеках лидера. Хосок кидает лёгкие милые взгляды, полные добра, на толпу в зале… А через некоторое время Юнги вдруг осторожно начинает просыпаться ото всей этой туманной эйфории вкупе с нотками усталости, всё же делающими своё дело, потихоньку выплывает из вороха греющих мыслей и «возвращается» в помещение к мемберам, наконец фокусируя расслабленный до этого взгляд на стэнде с вопросами, откуда две небольшие ладони с поблёскивающими в неярком свете ламп кольцами на втором и четвёртом пальцах, открепляют листок с одним определённым вопросом и подносят ближе к мягкому лицу с чуть округлыми, легко покрытыми румянцем, щеками и пухлыми губами, уже неторопливо двигающимися в паре миллиметров от микрофона в зачитывании надписей на квадратике бумаги. Тёмная чёлка отбрасывает карамельные тени на широкий высокий лоб, падающие следом ниже на аккуратные небольшие брови, полуприкрытые веки-полумесяцы с тонкими подрагивающими ресницами и сосредоточенный взгляд, устремлённый на строки вопроса в руках. Негромкий и спокойный голос, озвучивающий нужный текст, и лёгкая улыбка, затрагивающая уголки губ донсена с приходящим осознанием того, что написано на самом листочке. Ещё пара секунд и… — Юнги-оппе нравится, когда его называют красивым? Чимин. Чимин, секунду назад прочитавший этот банальный, но отчего-то вдруг волнующий и заставляющий смутиться вопрос, Чимин, опустивший ладонь с листком свободно вниз, Чимин, всё ещё держащий микрофон у самых краешков цвета спелого персика губ, и Чимин, смотрящий своими потрясающими тёмными глазами глубин переплетающихся галактик, вселенных, мерцающих звёзд, прямо на Юнги, встречаясь своим взглядом со взглядом старшего и ожидая, конечно же, реакции Мина на всё только что произнесённое вслух. — Юнги-оппа? — повторно окликает, выжидая пару мгновений. Расслабленно и одновременно игриво тихо смеётся, а затем откидывает мешающие пряди волос лёгким взмахом головы… И греет и затягивает, кажется, чем-то ощущаемым сквозь расстояние и пространство в помещении одним лишь своим, тем самым, густым взглядом, не разрывая с Юнги установленного цепкого зрительного контакта. Юнги словно отчего-то плывёт, плавится, снова теряет прочную связь с реальностью, пока изнутри отголоском, как всё та же ответная реакция, переливаясь самыми разными красками и принимая совершенно разные формы в ощущениях, рвётся что-то безнадёжно яркое, дурманяще огромное и необъятное, не позволяющее отвести и на секунду свои глаза от шоколадных Чиминовых и будто не дающее сказать и слова, издать и звука одновременно с этим, кроме тихих тяжёлых выдохов, лишь одними которыми Юнги и может дать себе возможность не упасть, не потеряться, не выпасть из настоящего в сию минуту и ни на минуту, хватаясь за кислород как за спасительное, оживляющее — дающее мыслить, хоть и вязко, хоть и тяжело. — Мне нравится, когда Чимина называют красивым, — тянет мягким потяжелевшим голосом на очередном выдохе первое, что более-менее ясно вдруг проносится в мыслях, разворачиваясь, наконец, к залу с фанатами. А в ответ фейерверками возгласы, вздохи, выкрики новых вопросов, смех мемберов и их же умиление, каламбур слов и веретеница всего-всего, путающегося в одном и небольшом пространстве. «Мне ты нравишься.»

***

Мерцающее тёмное небо мягко отражается в прозрачных стёклах отельных окон и высокого открытого балкона, пока свежий вечерний воздух тонкими изящными пальцами пробирается под свободного кроя лёгкую ткань белой футболки, будто светящейся изнутри в полумраке, царящем в номере Юнги. Где-то справа аккуратными мазками парит и бродит по комнате тёплый маленький свет торшера, застенчиво прячущегося в углу помещения недалеко от широкой чистой и совсем недавно умело заправленной кровати со слегка откинутым небрежно уголком одеяла, ожидающим хозяина номера, что стоит рядом с приоткрытой прозрачной балконной дверью и вдыхает свежий гуляющий по Сеульским улицам воздух после насыщенного жаркого дня, пропитываясь им будто каждой клеточкой своего тела, каждой частичкой, молекулой. Усталость всё больше и умело скрывает парня в своих объятиях, пока Юнги даже не пытается бороться с сонливостью и, наконец насытившись вечерним кислородом, оставляя небольшую щель на балкон, уже направляется к постели, как тихий аккуратный стук в светлую дверь номера в следующее мгновение разряжает царившую до сего момента в комнате тишину, словно отдаваясь эхом в деревянных пастельных покрытиях мебели. Не дожидаясь, очевидно, ответа хозяина номера на эту ночь, Чимин, стараясь как можно спокойнее и тише, будто скользя по тёмному мягкому ковру, входит в помещение и с тёплым вздохом одаривает Юнги своей самой мягкой и белоснежной-во-все-тридцать-два, щёлкая замочком двери, притворяя её обратно, заходя до конца в комнату. — Хён?.. Ты ведь не против, — сладко-сладко своим привычным шёлковым тембром на самых комфортящих и медовых тягучих нотах, отчего у старшего мурашки по всему телу заново, снова, как всегда, как обычно, вообще-то. Юнги не удивлён. Юнги не удивлён, честно, ни капельки. — Это ведь даже не был вопрос… Верно? — ухмыляется в ответ Мин, наблюдая одновременно за младшим, медленными шагами передвигающимся по комнате, словно лепесток лотоса, плавно кутающимся в мягких волнах течения реки. На Чимине белая безразмерная атласная ткань гостиничного халата, перевязанная на поясе тонкой тёмной лентой с надписью-названием отеля, что, будто на зло, лишь самым идеальным образом подчёркивает талию младшего, пока тот, словно совершенно не задумываясь над всем происходящим в данную минуту, встаёт прямо между торшером, всё так же оплетающим часть комнаты своим приглушённым светом, и Юнги, в полурасслабленном состоянии облокотившимся спиной на стену напротив, откинувшим голову и скрестившим руки на груди. Юнги видит лишь, кажется, контражур силуэта Пака, вновь убирающего легко и так одновременно медленно мягкие локоны шоколадно-тёмных волос назад, слегка откидывающего голову, но не отводящего внимательный взгляд от таких же внимающих каждому движению, любому веянию кислорода в пространстве прямо между ними, глаз Мина. Юнги выдыхает, а Чимин лишь улыбается шире и губу закусывает, совершенно очевидно ощущая всю вьющуюся в нескольких десятках сантиметров между ними химию и тяжесть воздуха вкупе с холодящими немного спину потоками ночной свежести. — Устал очень. Пришёл пожелать тебе спокойной ночи, хён, — все те же осторожные интонации, тихое откашливание и шаг вперёд к Юнги. Юнги взгляд на мгновение опускает, бросает мимолётный на свои босые ступни, тонким силуэтом очерчиваемые на тёмном ковре, а уже через пару секунд — ещё одни, оказывающиеся наконец так близко, что кончики пальцев едва покалывает от тепла чужих, находящихся теперь так рядом, настолько… Рядом. Ещё пара шагов ближе к Юнги. — Ох, Чимини, — и почти ожидаемое прикосновение тёплых рук ко всё ещё сложенным на груди рукам Мина, — пожелать спокойной ночи?.. — А ты так и не ответил на тот определённый вопрос, — перебивает Чимин вдруг чуть бестактно, вопросительно изгибая небольшие тёмные брови, и с лёгким прищуром заглядывая в неуверенные, полные каламбура из резко сменяющих друг друга эмоций и чувств, глаза Юнги. А Юнги щеками начинает алеть. И дрожит снова от чего-то, сердце сжимающего так сильно и опасно прямо сейчас. Просто. Удивительно. — Какой… Вопрос, — рвано вдыхает уже просто раскалённый воздух Мин, лавиной из жара и ледяного холода контрастом по спине всё больше прикипая к чёртовой стене, будто места в помещении больше нет, будто оно испарилось. Выгорело. Осыпалось ярким пеплом в тысячи звёзд за стеклянными окнами в небе. Тиканье часов, вдруг остро крошащих тишину, окончательно добивает покой, царивший в комнате ещё каких-то несколько минут назад до прихода донсена Юнги. Потому что Чимину неймётся. Чимин вдруг тихо-тихо смеётся… А следом утыкается лбом в крепкую грудь Мина. Делает вдох. И обвивает точно пылающими ладонями крепкую талию Юнги. И Юнги душно. Жарко. И почти плохо. — Юнги-оппе нравится, когда его называют красивым? — повторяет Пак наконец тот самый дурацкий вопрос с фансайна, озвучивая его настолько мягко, горячо и сладко, что Мину приходится подобраться всему, закусить губу самому, лишь бы удержаться от того, чтобы не заскулить от невозможности всего происходящего в эти секунды и не открыться перед младшим полностью, давая понять, насколько плохо тот на самом деле на Юнги действует прямо сейчас. Не то чтобы только сейчас. Просто ничто другое в эти мгновения значения словно не имеет. — Чимини, перестань. Нравится… Не-не нравится. Просто, ох, перестань, маленький, — самым низким и тяжёлым голосом, на который вообще, наверное, только способен, выдаёт Юнги, заранее, конечно, понимая, что прекратить всё то до одури медово-жаркое и тягучее, и одновременно малость пугающее, что происходит между ними двумя конкретно сейчас — равносильно, пожалуй, невероятно резкому глобальному потеплению, выходу морей из берегов, звездопаду всех сотен тысяч светил в космосе. Чему угодно. Только Юнги вряд ли сам готов к такому. А Чимин разворачивается в руках Мина, прислоняясь спиной к груди старшего, и запрокидывает голову на плечо Юнги. Того в следующее же мгновение обжигает горячим мятным дыханием в районе уха. И горячие мягкие губы, лёгким влажным мазком скользящие по шее Юнги, Мин готов поклясться — если не самое адски прекрасное испытание за всё это время, то точно его предпосылки. — Ты сказал, что тебе нравится, когда меня называют красивым, хён… Я хорошо выгляжу сейчас? — полушёпотом по подбородку Мина. — Если не перестарался, — и Юнги не выдерживает. Юнги, наконец, сдаётся. Юнги выдыхает, опускает голову, медленно поворачивает её к чуть туманному, хоть всё такому же сверкающему, цепляющему и со всё теми же неподдельными искорками хитрости, взгляду Чимина, когда кончик носа Мина утыкается в мягкую щёку младшего, и вдыхает самый сладкий, карамельный, кофейный, запах вселенной, бесконечности, — а сам Пак, выждав мгновение, вдруг поднимает левую ладонь и, стараясь аккуратно и нежно, как только вообще, наверное, возможно, легко-легко проводит подушечками пальцев по кромке челюсти Юнги, разворачивая голову того окончательно в нужное, удобное положение. Мин лишь видит на секунду сморщивающийся в любимой забавной улыбке нос, а потом это выбивающее из колеи и сознания окончательно «обожаю тебя такого, как сейчас, особенно, хён» совсем еле слышно, в самый уголок рта. Осторожно. Всё на грани, на пределе. Ещё чуть-чуть — и космос, кажется, взорвётся, разлетится на тысячи тёмных сияющих осколков, врезающихся в и без того бессильное тело Мина прямо сейчас, крошащихся в мерцающую звёздную пыль. А через несколько мгновений губы Юнги накрывают другие самые сладкие, горячие, мягкие и красивые губы, и это, пожалуй — то самое, апогей, расцвет, пик всего, что только могло случиться этим вечером. И Юнги дрожит. Выдыхает резко. На поцелуй отвечает так жадно и скоро, что внутри всё сводит, сжимает, не давая сделать полноценный глубокий вдох, пока мягкие руки донсена обнимают разгорячившееся лицо Мина, пока младший весь сам — скопление словно всей энергии и жара на свете прямо здесь, сейчас, в руках Юнги, самый тёплый и космический, будто маленький принц, будто та самая звёздная пыль, которую Мин вдыхает, которой наполняется, задыхается, и не может надышаться одновременно. Поцелуй длинный, совсем чуть развязный, мокрый и до ужаса прекрасный. Чимин, не выдерживая, льнёт к старшему ещё ближе, ещё плотнее прижимаясь к широкой горячей груди, путаясь рукой уже в тёмных еле влажных после душа волосах Мина, брови от волнения и удовольствия сводит и мурашками покрывается, доверяясь и открываясь Юнги полностью, всецело, отдаваясь в объятия старшего и словно негласно озвучивая эти самые слова о доверии и честности, искренне и ярко переживая всё происходящее сейчас. Юнги пылает, обжигает, разгорается ещё сильнее, пропитываясь тихими вздохами младшего, самыми сладкими прикусываниями пухлых губ, упругим и гладким телом в руках, и совершенно прекрасной податливой молочной кожей в тысячах мурашек под поцелуями. Юнги чувствует, дышит, внимает, любит. Чимин, наконец, тем более. А потом хлопающая резко от сквозняка балконная дверь, осыпающиеся разнопёрыми осколками сверкающие звёзды в тысячах километров от земли и в сознаниях парней, снова тот самый пьяный от чувств и эмоций, тёплый и искренний взгляд глаза-в-глаза в миллиметрах друг от друга и неразрывные крепкие объятия, лишь согревающие так сильно, как хочется, как нужно обоим в эти минуты. — Ненасытный, — выдыхает тихо Юнги одними губами в лёгкой полуулыбке в разомкнутые влажные губы совсем рядом, близко, прекрасно близко, и, подавшись вперёд, ещё целует раскрасневшуюся мягкую щёку на грани с аккуратным носом младшего. — Юнги-хён красивый, очень, — словно всё ещё пребывая в каком-то трансе, произносит обрывисто Чимин, лбом утыкаясь в закрытый тёмными, отливающими волшебством ночи, прядями волос лоб Мина, руками обнимая Юнги за шею и прикрывая на мгновение глаза так, что старшему видно любое милидвижение, любое подрагивание тёмных ресниц, ажурно рисующихся на коже щёк Чимина. — Ты, кажется, приходил пожелать спокойной ночи, а устроил тут чёртов ураган и, — прерывается на чмок в мочку правого уха с поблёскивающей в свете торшера позади серебряной колечком-серёжкой, — и мне, пожалуй, всё же нравится, когда ты называешь меня красивым. Чимин продолжает обнимать крепко и мягко, тепло засмеявшись в шею старшего и прижимаясь в следующий миг щекой к плечу с остро выпирающей из-под футболки ключицей Юнги. — Вообще вопрос был не конкретно про меня, Юнги-хён, но раз так, — очередной лёгкий смешок, — я буду говорить об этом чаще для тебя. И Юнги, жмурясь снова от так по-детски и не к месту накатывающей волны смущения, под всё тот же тихий смех донсена, подталкивает вдруг младшего к кровати, заваливаясь сверху на подтянутое тело Чимина, с плеча которого от внезапного движения и падения на мягкую поверхность широкой постели так дразняще и совершенно опасно сползает рукав халата, отливающего в полумраке белым, будто серебряным, блеском, и проводит носом по пахнущей чем-то тёплым и уютным шее младшего, пока тот, в свою очередь, окончательно расслабляясь, перекидывает сверху на Юнги уголок того самого незаправленного одеяла, укрывая хоть и не полностью, но ступни обоих от прохлады, и обнимает старшего руками поперёк спины. — Пак Чимин. И Чимин лишь облизывает нижнюю губу, улыбаясь своими потрясающими глазами-полумесяцами. — Спать, Юнги-хён, да-да, спать, — потягивается и головой укладывается немного левее на мягкую подушку, ощущая, как Юнги в то же время сползает с его груди также чуть вбок, удобнее для обоих устраиваясь в объятиях пока ещё прохладной, не нагретой теплом двух разгорячённых тел, постели. — Дождусь, пока заснёшь ты первый, а то мало ли чего ещё надумаешь. — Пугать у тебя точно никогда не получалось, Юнги-оппа, — тянет последнее словосочетание так специально, будто передразнивая фанаток, и высоко, что Юнги, тихо рыкнув, мягко кусает за кончик носа, предупреждая в последствии о том, что если Чимину вдруг вздумается назвать хёна таким образом ещё раз — открывающуюся дверь из номера в коридор ещё никто не отменял. Или пояс Чиминового дурацкого халата. Который можно развязать и снять с Пака чёртову тряпку, к слову, совершенно беспроблемно. Ну, а там уже воля судьбы. Тихий ночной лёгкий ветер, пробирающийся сквозь щели окон и двери, по-прежнему плавно огибает пространство, встречаясь с полупрозрачными длинными занавесками, танцующими свой аккуратный изящный танец в паре с волнами движения воздуха, кружащего и наполняющего всё вокруг своей тонкой свежестью вкупе с совершенно особенным запахом ночного города, пока так и не выключенный на ночь торшер обрисовывает своими мягкими тёплыми кистями две крепко спящие фигуры, наполовину укрытые лёгким одеялом, лежащие в обнимку, а лунный свет заполняет комнату серебряным свечением, будто тысячи маленьких светлячков разлетелись по номеру и освещают тёмное время суток специально по-особенному, лишь для этих двоих. Юнги-оппе всё же нравится, когда Чимин называет его красивым. Чимину нравится Юнги-хён.