Боги, низвергнутые в Ад

Везде горят костры. Тсунаёши не помнит, когда в последний раз видела небо. Не чёрно-серый дым, с пеплом вздымающийся вверх и прячущий желанную синеву, а действительно небо: голубую лазурь, звёзды, солнце, луну и облака — хоть белые, хоть серые, хоть дождевые с проблёскивающей в глубине молнией. Глаза уже давно не слезятся от едкого дыма и запаха жжёной резины, дерева, травы плоти. Эти глаза — две ямки, заполненные горячей лавой. Смотреть на себя в зеркало безобразно больно: то ли от того, что яркий свет режет глаза, то ли от того, что уже давно не помнишь, как выглядела раньше. Тсуна с радостью бы обменяла всё на счастливое «раньше». Всё — это тянущий руку пистолет, косой шрам под левым глазом, соседствующий с синяками от недосыпа, и коптящие небо костры взорванной резиденции. Мог ли Джотто знать, что его преемники окажутся такими безалаберными, что уничтожат то, что стало неискоренимым? От одной лишь мысли о далёком предке горький смех срывается с губ. Слезы, потёкшие из глаз так не вовремя, размазывают сажу по щекам, оставляя подтёки. Ей бы домой, реветь в подушку по ночам, пока никто не видит, жаловаться на Реборна, пытаться успокоить Гокудеру, сдать экзамен по химии и убежать от злого Хибари. Но проблема — небольшая, но не менее горькая — одна: дома больше нет. И нет ни Реборна с его шляпой и вечно меняющимся Леоном, ни «Джудайме» и запаха пороха-дыма-табака от Хаято и даже школы с самой строгой в мире дисциплиной не существует. Только сажа, пепел и костры. Блядские костры, что так заколебали её своим огнём. Сука, Девятый, мудак ты грёбаный, этого ты хотел, возрождая старых Первых в новых Десятых? Об этом ты, старый маразматик, мечтал все годы? Поэтому загубил столько жизней: детских и не очень, гражданских и самых отпетых ублюдков мафии? Под подошвой ботинок Занзаса хрустит стекло, возможно — кости. Тсуна не хочет знать, где он был до этого и даже не задаётся вопросом в чём таком тёмном его брюки. И так знает, не наивная дурочка больше — всю дурь он выбил из неё ещё в первый день после… а чего? Катастрофы? Апокалипсиса? Конца Света? Они оба не знали, как назвать всё произошедшее. Просто понимали: им пиздец, рано или поздно, тут смотря насколько сильны твои суицидальные наклонности. — Мусор, будешь здесь так стоять — сдохнешь, и я тебя спасать не кинусь. Савада хмыкает и встряхивает головой. Коса болтается и ударяет по лицу и её, и его, подошедшего слишком близко. Занзас фыркает, отплёвываясь от чужих волос и наматывает косищу мелкой шкетки на кулак. Отросших волос хватает ровно на три оборота, учитывая габариты его ладоней. У Тсуны при одном лишь виде этих ладоней всё так тянет внизу, что хоть стреляйся, только чтобы их обладатель не прознал о маленькой слабости. Сглатывает застрявший в горле ком, поднимая взгляд на мужчину. Чертовски красивый со своими шрамами и глазами цвета бургунди, он напоминал ей хозяина Ада. Не Дьявола, хотя и на него смахивал, а кого-то более возвышенного. Аида, что ли? Шея затекла от неудобного положения. Занзас наблюдал с интересом учёного за скривившимся лицом; подёргал за косу, заставив девчонку — и пофиг сколько ей там на самом деле — зашипеть, но послушно прогнуться, и ухмыльнулся. Ему нравилось вот так издеваться над ней, как над Патлатым когда-то. Супербиа хрен знает, когда ещё подох, загнувшись от собственного сверхчувствительного Пламени. В пору было назвать его мусором, да только почти всех Дождей выкосило первыми. Следом, как ни странно, были Грозы. Предпоследними — Туманы. Вот и верь, блять, что Туманики — неженки и белоручки, думает он, губами касаясь тонкой шеи. Савада — послал же Бог ему напарника — от одного лишь только слабого касания готова напополам сложиться. Это тешит чуть подпорченное нежданным Концом Света самолюбие. Девка-то она теперь красивая, не то что раньше: кожа, кости и взгляд подбитого оленя. Появилось всё: и грудь, и бедра, и задница, и бока чуть отъела — есть за что ухватить да что пощупать. Всё как должно быть. — Что ты творишь? — говорит на выдохе, быстро и резко. Глаза с расширенными зрачками должны вроде как пытаться испепелить его, но получается лишь завести. Под губами бьётся с оглушительной скоростью пульс. Вот ведь чертовка, уже возбудилась, мелькает быстрая мысль. Ему хватает пары секунд, чтобы спиной вжать её в себя. В обтянутые тканью военных штанов ягодицы упирается приличный стояк. У Тсуны в голове словно все помешалось. — Занзас? — Знаешь, мелкая, — тянет он, — мы с тобой совсем одни, как Аид и Персефона. Горячее дыхание ерошит волосы за ушами, пуская табун мурашек вдоль позвонка. Чужие пальцы до боли стискивают бёдра, не давая возможности отстраниться и в тоже время отрезвляя. — О, да, а окружающий нас мир схож с пейзажем Аида, — фыркает она. Над ухом смеются, низким грудным голосом. От этого смеха коленки подрагивать начинают, а тянущее чувство внизу живота становится сильней. Рука скользит к пряжке ремня, когда в отдалении слышится треск. Почти незаметный раньше, особенно в таком состоянии, но слишком громкий, когда балансируешь на грани. — Чёрт, съёбываем, — шипит Занзас и дёргает её за собой. Под подошвой всё хрустит и не понять, что их уже заметили, сложно. Пистолет привычно ложится в руку, оттягивая её. Обойма, новая и полная, входит заместо старой и пустой. Одной жизнью больше, одной меньше, что с того, когда за тобой ведётся охота, и всё что у тебя есть — пистолет, воспоминания, костры и напарник, чья жизнь дороже морали?..