Мелисса

Круглая голова хаска в прицеле снайперской винтовки выглядит как чайное яйцо. Разлетаясь, она дополняет кусками общий пейзаж, вписываясь в него так гармонично – просто до идиотизма гармонично. Он начал подумывать о том, чтобы выбираться, когда начались галлюцинации. Может, от недосыпа. В еде недостатка поначалу не было, а вот сон – совсем другое дело. Каждый раз, когда все тело молило еще о пятнадцати минутах дремы, внизу появлялся новый. Или десять. Или двадцать. Уснешь – они доберутся. Но гражданские пропали к началу третьего дня. Защищать теперь было некого. Пропало всё: люди, радиосвязь, солнце, способность ясно соображать. Закончилась еда и термозаряды, у винтовки от перегрева погнулось дуло – конец. Да и не жалко, она была снята с трупа. Воды – совсем немного. Нога болела страшно, хотя не гноилась – значит, есть шанс уберечь. Галлюцинации были красивыми и яркими. Ему мерещилось, что воздух вокруг – на самом деле вода. Можно тронуть пальцем, и разойдутся круги. И будут долго и медленно успокаиваться. Спускался он тоже медленно и очень долго; на то, чтобы дивиться почти целиком уцелевшей лестнице, не осталось сил. Уцелела, и ладно. Город не уцелел. Грязь, пыль, руины, щебень, трупы тех, кого он достал сверху. И больше ничего. Больше всего на свете ему хотелось курить. Он шел вперед, хромая, дыша ртом, сквозь зубы, и мечтал о сигаретах. Река превратилась в черный поток мазута. От вечного паба, куда отец двадцать четыре года назад впервые повел его смотреть футбол, остался каркас и стоящая посередине дубовая барная стойка. Как если бы человеку взрывом снесло всю плоть с костей, а сердце неведомым образом осталось на месте. Через час шарканья по руинам он нашел ее – некрасивую, худую, как жердь, грязную от сажи. Она лежала в углу, свернувшись – заныкалась среди развалин туристской ловушки. Мысли о том, чтобы оставить ее там и понадеяться, что за ней придет кто-то другой, не возникло, конечно. Хотя бедняжке, видимо, показалось, что он хочет ее бросить там же, где нашел. – Как тебя зовут? – спросил он. – Я не помню. Меня сильно тряхнуло при взрыве. – Ладно. Буду звать тебя Мелисса. Он назвал первое подвернувшееся девчачье имя – из тех, что ему нравились, конечно. Майор Коутс протянул руку и помог ей подняться. – А я буду звать тебя Найджел Рыбачипсы, – сказала она с неожиданной усмешкой. Видимо, ее очень сильно тряхнуло. Она была иностранкой – австралийкой, кажется, но Коутс не был уверен. Говорит на том же языке, вроде как своя, но не совсем. Зато военная. Черт знает, какая нелегкая занесла ее в Лондон. Наверное, она с поехавшей крышей, а может, вообще шизофреничка. Трудно выжить среди всего этого и по ходу дела не свихнуться. ~*~ – Это самая лучшая и самая исчерпывающая критика привычки человечества считать себя исключительным и богоизбранным, – сказала она, глядя сверху вниз на труп ребенка лет пяти. Они нашли его среди обугленных столбов, когда-то бывших Садами Королевы Марии. Мальчика неаккуратно разорвали надвое. Нижняя часть валялась чуть поодаль. Верхняя с тоской смотрела в загаженное дымом небо. – Ты мерзкая, – ответил ей Коутс. Впрочем, почти беззлобно. Оказалось, что Мелисса хорошо стреляет. Она спасла ему жизнь минуты три назад, когда из-под развалин шляпного магазина вылезло что-то рычащее, пузырящееся и с пушкой вместо руки. Или это было два часа назад? А может, этого не было вообще? – Тебе надо поспать, – сказала она. – И тебе тоже. – Я никогда больше не смогу уснуть. Никогда. А ты – поспишь. – Не здесь. Разумеется, не здесь. Лучше около трупа кого-нибудь постарше. Так логичнее, спокойнее для совести. Что такое совесть? Он помнил совсем недавно, но забыл. Еще, кажется, было что-то под названием «мораль». Какое смешное слово – мораль. М-м-м-орал-ль. – В городе оставаться нельзя. Когда ты в городе, они слишком близко. Надо бежать прочь – за пределы Лондона, и как можно дальше от них. Понимаешь? Да, разумеется, нельзя. Хотя разве же осталось на Земле место, где их нет? И есть ли смысл бежать? Лучше встретить их лицом к лицу. Лучше сесть повыше и палить по ним, пока не закончатся термозаряды. – Чем лучше за пределами? – Ты сам скоро поймешь. Когда они заговорят с тобой. Наверное, он тоже не сумеет заснуть. Больше никогда. ~*~ Среди развалин зоопарка – старейшего зоопарка в мире – бродила одинокая, чудом уцелевшая газель. Мелисса убила ее аккуратным выстрелом промеж глаз, не спросив разрешения. – Зачем? – вяло спросил Коутс, хотя собирался заорать. Как она смеет убивать газель, если это, может, последняя газель на Земле?! – Режь ей глотку и пей, – приказала Мелисса. – Давай, Найджел Рыбачипсы. Тебе это нужно. Коутс упал на колени, сам не понимая, зачем делает это, зачем подчиняется. Армейским ножом перерезал животному длинную шею и присосался к сонной артерии. Кровь – еще горячая, еще чуточку живая, – побежала ему в горло как будто по собственной воле. Он отключился прямо там, уже не в силах подняться. Вроде бы успел заверить себя, что Мелисса его постережет, а может, и не успел… ~*~ Только открыв глаза, Коутс подумал, что солнце, наверное, никогда не вернется. Все навсегда останется таким – серым и густо присыпанным пылью. Небо тоже присыпано. Даже голос Мелиссы – сплошная пыль, порох и засохшая слюна. – Нам надо уходить отсюда. Нет, не надо. Зачем уходить? Везде одно и то же. – Нам надо найти радио. Зачем радио? По нему никто не ответит. Никто не отзовется. Они остались одни. Даже газелей на планете больше нет. – Вставай, Найджел Рыбачипсы. Кажется, он обмочился, пока спал, и ему должно быть стыдно, но он забыл, что такое стыд; впрочем, Мелисса вроде бы ничего не заметила. – Вставай, тупой шмат мяса, – прошипела она. – Безмозглая солдафонщина, грязный уебок, поднимайся ради Ее блядского Величества. Но ведь он здесь родился. Он хотел умереть в Лондоне. Он так радовался, что уже целых два года никуда не уезжал. Он хотел уволиться в запас здесь, найти приличную интеллигентную девушку, жениться, наделать ребятишек, получить за выслугу лет офицерскую квартиру, сделать там ремонт… Водить сына на футбол… Оставайся. Оставайся, будь ближе к нам, мы скоро тебя найдем. Ты увидишь, что так будет правильно. Ты увидишь, что так лучше. Мы не причиним тебе вреда, с нами тебе будет хорошо. – Что, началось? – заорала она, сплевывая грязь. – Слышишь их, да? Они теперь не заткнутся. Если ты не поднимешься, ты останешься здесь, вонючий кокни. С ними. Навсегда. Они только этого и ждут. Они сделают тебя одним из них. – Не кричи… на меня, – простонал Коутс. Ее голос был отвратительным, но все же куда лучше, чем этот свистящий шепот в голове. Он приподнялся, опираясь на локоть. – Давай, не спеша, – инструктировала она. – Сам. Голову, шею, спину поднимай, садись. Выпрямляйся. Обопрись о ладонь. Осторожно, не вляпайся в навоз. Тебе нужен панацелин. В зоопарке ты его не найдешь. Нога продолжала пульсировать, отзываясь болью где-то в горле. Когда Коутс встал, боль на несколько мгновений стала невыносимой и затмила собой реальность. Будь ближе к нам и боль закончится. – Заткнитесь, – сказал он. – Заткнитесь. Следующие два часа или два года он шел на север, опираясь на Мелиссу, держась за нее немеющими пальцами. Чем дальше от центра города, тем тише шепот – Мелисса оказалась права. И им повезло, что мост уцелел. Но если не найти лекарство, Коутс умрет от заражения крови не только до того, как выберется за пределы чумной зоны – нет, еще до того, как достигнет разлагающегося трупа Хэверсток-Хилл. Действие последней дозы панацелина иссякло, вода закончилась, теперь Коутсу казалось, что весь он состоит из гноя. Он чувствовал, что гной уже течет по его венам, потихоньку замещая собой кровь. Он оперся рукой о каркас стены – все, что осталось от церкви Святого Марка, – и выблевал последние капли жидкости и горькую желчь. – Остановишься – умрешь, – сказала Мелисса. Остановись и ляг, мы не позволим тебе умереть. Мы вычистим твою кровь и дадим твоей коже вкус медных проводов. Он не стал их слушать. Хотя было очень, очень больно приказывать им заткнуться. Спустя еще две вечности Мелисса снова спасла его, пристрелив подряд трех хасков. Они были какие-то слишком маленькие – может, ученики ближайшей католической школы. – Последний термозаряд, – сообщила она. Коутс посмотрел на нее и подумал о том, что она, в общем-то, не настолько уродливая и неказистая, какой показалась на первый взгляд. – Если я выживу, – сказал он, – женюсь на тебе. Отмою и женюсь. – Закрой рот и иди, кусок дерьма. ~*~ Когда они нашли радио и Мелисса, громко выкрикивая инструкции, заставила его перебирать все частоты и звать на помощь, Коутс уже был с ней не до конца. Окружающий мир расплывался в мутное пятно, голову заполнил шепот сотни голосов. – Не отрубайся! – орала она. – Слышишь меня, Найджел Рыбачипсы? Не отрубайся, тварь. «Если меня кто-нибудь слышит – помогите». Мы слышим тебя. Мы слышим, мы придем. – Не отрубайся! Он отрубился – под крики, завывание и набор самых грязных ругательств, которые слышал в жизни. В той, другой жизни. Когда она у него была. Когда он сам был. ~*~ – Сэр! Его трясли за плечи, били по щекам. Знакомая боль от шприца, вонзаемого в ногу, вернула реальность обратно. Коутс открыл глаза. Над ним стоял живой пехотинец. Или галлюцинация. – Сэр, мы получили ваш сигнал, у нас челнок, но отсюда надо выбираться немедленно, в Лондоне опаснее всего. Пехотинец засуетился, поднял его за плечи, поднес к его рту флягу. Коутс попытался отпить и снова упал. – Давай его за ноги, я за руки возьму! Другой голос – женский – откликнулся с явным раздражением: – Блядь, дай я сначала рану обработаю. Солдат снова склонился над ним. – Сэр, как вы протянули здесь так долго? Вы один? Здесь есть еще живые? Коутс повернул голову. Мелисса лежала рядом – заляпанная кровью и грязью, присыпанная золой, но… живая. Он притянул ее к себе поближе и сжал так крепко, как только мог. – Здесь только я и моя винтовка, – сказал он.